— Вы, нелюбезный Павел Матвеевич, чем, простите, в девятьсот третьем году занимались? — сухо отвечала вдова профессора.

— Я? Я в этом годе только-только на свет народился! В семье рабочего, между прочим! Пока вы, с вашим мужем, трудовой хлеб у трудящихся…

— А вот мой покойный Михаил Филиппович в девятьсот третьем году находился в ссылке. За участие в работе кружка РСДРП.

— А бэ или мэ? Кем ваш муж-то до революции, значит, был, а? — тон управдома явно понизился, но сдаваться просто так он не собирался. Уж больно жирным куском выглядела незанятая квартира из пяти комнат, не считая лаборатории.

— Историю нужно учить, нелюбезный. А то сразу видно, что вы в ней — ни бэ ни мэ…

Я отвлекся от интересного, но не имеющего отношения к делу разговора и снова обратил внимание на профессора.

Тело. Лежит на полу лаборатории. Окна закрыты изнутри, причем, судя по слоям белой краски, открывались они последний раз еще при царе Николашке. А может и при его отце. Единственная дверь в помещение щетинится свежими щепками, так как ее пришлось выламывать — заперта она была изнутри, и не на замок, а на массивный засов.

В общем, можно было бы предположить, что профессор отправился по своим делам в лабораторию, запер дверь, тут дал о себе знать возраст — какого он там года? Пятьдесят восьмого? — и товарища профессора обнял Кондратий. Хорошая версия. Убедительная. Только ей мешает один ма-аленький пустячок.

Нож в спине.

Эмиль, мать его, Габорио. Убийство в запертой комнате.

3

— Может, он с собой покончил? — с надеждой произнес Коля.

— Как ты себе это представляешь? — скептически поинтересовался Чеглок, наблюдая за работой нашего нового пресвитера. Да, как ни боролся наш Цюрупа с чахоткой, а она его все ж таки доконала. Буквально на днях хоронили, вот этот, новичок, и отпевал…

— Ну… — Коля огляделся, — закрепил, к примеру, нож, где понадежнее, да спиной на него и — рраз!

— Интересная версия. А зачем ему такие трюки выделывать? Специально, чтобы мы голову поломали? Даже в романах для таких кунштюков повод был, а мы-то тем более — не в романе.

— А, может, он с ума спрыгнул? А что? Обычное дело, у старичков-то — рраз! И с ума!

— С ума, Коля, вдруг не спрыгивают. А у профессора никаких таких признаков не наблюдалось… Товарищ Шлёнов, что скажете?

Пресвитер, ражий детина с лихими кудрями, покачал головой:

— Никаких следов нечистой силы, товарищ Чеглок. Домовой не шалил.

— Ну, что не домовой — и так понятно, не задушили же… Жаль, очень жаль… Как-то ж убийца сюда проник и, самое главное — отсюда выбрался!

— А может это несчастный случай? — родил Балаболкин еще одну идею, — А что? Подсклизнулся и…