Тетка тем временем напирала, пытаясь согнать меня с места, но я уперся и не пропускал:

— А документы на проживание у вас имеются, гражданочка?

— Не твово ума дело! Пшел вон отсюда!

— Гражданин, — деловито обратился ко мне тип в шубе, — в самом деле, не мешайте людям заселяться.

— Хотелось бы все ж таки уточнить, на каком основании производится заселение?

— Я, гражданин…

— Не твово ума дело! — перебила мужа тетка, и начала отходить, похоже, собираясь снести меня с разгона, — У меня здесь брат управдомом, кого хотит, того и селит, понял!

— Правда? — я приподнял бровь (искренне надеясь, что получилось так же выразительно, как у актеров в театре), и посмотрел на прижавшегося к стене рекомого «брата-управдома». Тот, судя по выражению лица, был крайне раздосадован ситуацией и тихонько молился, чтобы все закончилось. Зря — Бог жуликам не помогает.

— Уж будьте заверены, — тип в шубе снял шапку, далеко не такую шикарную, как шуба, и вытер платком лысину, — так что попрошу на выход. Мирон! Покажи гражданину, где выход.

Увалень двинулся ко мне, заранее протягивая руку, толщиной в железнодорожную шпалу, видимо, чтобы ухватить меня за шиворот, как кутенка.

Я вздохнул и достал из кармана наган.

— Милиция!!! — тут же заверещала тетка, — Убивают!!! Милиция!!!

— Милиция уже здесь! — рявкнул я, и отвернул воротник на шинели, показывая значок, — Московский уголовный розыск! Ваши документы!

Что произошло, вы, наверное, и сами поняли. Медунец, желая уплотнить квартиру Гриловича, вовсе не за бездомных радел. Он, жук-таракан, планировал, пока суть да дело, вселить в освободившиеся комнаты свою родню из Киева, быстренько ее прописать, а потом как-нибудь выжить вдову с ее квадратов. Дело-то нехитрое, не выдержит долго тихая пожилая женщина в одной квартире с хамоватыми бабищами. Только я тоже не два года по третьему, еще в первый приход, когда тело профессора осматривали, понял, что тут ожидается, да за какие такие пряники управдом тут бьется. Сказал о своих соображениях Чеглоку, тот — начальнику МУРа, в общем, вдову таки уплотнили, но вселили к ней не саранчу из Киева, а сотрудников милиции. Так что ожидается у нее, в ее бывшей квартире, вместо содома с гоморрой — тишь, гладь, да божья благодать.

3

Жили мы тихо и складно, правда, врать не буду, в этой же квартире мы с Марусей первый раз и поругались. Да ладно бы — из-за чего серьезного! Из-за чулок! Помните, я на премию полученную, решил свою жену порадовать и купил ей чулки фильдеперсовые. Торжественно ей вручил — а Маруся возьми да и обидься. Мол, зачем было такой дорогой подарок делать, она девушка простая, ей бы и обычные шерстяные подошли, в крайнем случае — фильдекосовые. А фильдеперс носят только жены нэпманов, да их любовницы да еще эти… дамочки, которые на жизнь французской любовью зарабатывают. Я тоже разгорячился, голос повысил, оно и понятно: хочешь жене приятное сделать, а тебя твоим же подарком, от чистого сердца сделанным, и попрекают. В общем, обиделись мы друг на друга сильно и надолго. На четверть часа, не меньше. А потом как-то и помирились. Понятное дело, в семейной жизни без того, чтобы не поругаться — ну никак. Как шутил наш Хороненко — бабе нужно покричать. Непокричатая баба склонна к тоске и всяким глупостям, а покричит всласть — вроде как и отпускает ее. Так что мы с Марусенькой из-за чулок поругались, а потом с их помощью и помирились. Сначала чулки как-то сами собой на ней оказались, потом, опять-таки само собой — кроме чулок на ней ничего и не осталось, ну а потом покричала она как следует. В подушку, само собой, чтоб соседей не будоражить и в зависть их не вгонять.