Я сконцентрировался, пытаясь уловить мысли тех, кто сидел за столом.

Первым ощутил беспокойство Машерова. Пётр Миронович сохранял внешнее спокойствие, внимательно листая документы, но его мысли метались. Он был озабочен тем, что заседание Политбюро начнется с критики реформ, на которые он сделал ставку в своей работе. Настолько, что на сегодняшний день прослыл чуть ли не главным реформатором Союза. И все, кто был недоволен изменениями, считали, что это Машеров «науськивает» Брежнева, забывая о том, что реформы мы с Леонидом Ильичом начали еще до того, как Машеров стал его первым замом.

Михаил Зимянин, давний противник Машерова еще со времен работы в БССР, нервно барабанил пальцами по столу. Его мысли были резкими, раздраженными: «Хватит уже этой ерунды! Машеров со своими новшествами в итоге всех нас подставит под удар. И как только Брежнев ему верит? Ведь ясно же, к чему приведут реформы, если Госплан уже страдает!»

Через несколько кресел напротив него находился Виктор Гришин, давний член Политбюро и первый секретарь Московского горкома. Он выглядел подчеркнуто расслабленным, даже лениво перелистывал какие-то страницы, однако в голове его крутилось: «Главное, чтобы Романов первым начал. Если он сумеет задать тон критике, то я подхвачу, не дам Машерову уйти от ответа. Но сам сходу на рожон не полезу…»

Сам Романов, словно почувствовав мой взгляд, чуть приподнял голову и взглянул мне прямо в глаза. Разумеется, он помнил наш разговор, но и сдаваться без боя не собирался. Слишком крепкий стержень имел этот человек, чтобы испугаться и отступить так просто, после первого же предупреждения. Сейчас он думал:

«Никаких подковерных интриг, Романов слово держит. Но раз так, то давайте начистоту. Скажу все в лицо, как думаю. Я ведь двумя руками за инновации, но не за такие же! Брежневу нужно показать, куда он тащит страну, доверившись этим авантюристам. Не остановим сейчас, потом уже не сможем…»

Наконец, я перевел взгляд на Леонида Ильича. Брежнев сидел во главе стола, но казалось, что мыслями был где-то далеко. Я не удержался и «послушал» его тоже. И действительно, Генсек, наверное, был единственным из присутствующих, кто размышлял не о предстоящем заседании, а о своей семье.

Я тихо вздохнул и оглядел зал еще раз. Остальные члены и кандидаты Политбюро, а также приглашенные гости из состава ЦК сидели в молчаливом ожидании. Даже всегда улыбчивый Шараф Рашидов выглядел серьезным и слегка ерзал на стуле. Он еще не определился, кого поддержать, и пока выжидал.

Леонид Ильич, наконец, вернулся мыслями к происходящему, оглядел всех собравшихся и произнес: