На этот раз Дане удалось не проворонить мой приход. Он быстро выпрямился, изобразив бодрый вид и заинтересованность:
— Как дела, Владимир Тимофеевич? Все-таки с пустыми руками, как вижу…
— «Птичье молоко» отменяется, Даня. Есть кое-что повкуснее.
— Раз не поехали домой, значит, что-то важное узнали?
— Зришь в корень, Даня.
Разбуженный нашим разговором Газиз тоже поднял голову, протирая глаза.
— Короче, ребята, обзвоните наших. Мне нужны все в полном составе к шести утра. Бодрыми и готовыми к оперативному реагированию в максимально опасной ситуации. Я пока подготовлю необходимые документы для задержания.
— Кого задерживать-то будем? — удивился еще до конца не проснувшийся Газиз.
— Майора Краскова.
Глава 11
Домой в ту ночь я так и не поехал. Позвонил Светлане, извинился, попросил поцеловать от меня девочек.
Прилег на кушетке. Думал не усну, собирался просто полежать, вытянуть позвоночник. Но внезапно для себя самого провалился в глубокий сон.
Снилось всякое — беготня, крики, узкие коридоры и темные комнаты. Незнакомые кривомордые люди шептали что-то невнятное, хватали за руки. А потом вдруг взвыли сирены — я вместе со всеми бежал в какое-то укрытие. Было явственное ощущение, как это зачастую происходит во сне, что неподалеку вот-вот распустится яркий цветок смертоносного ядерного гриба и жить осталось считанные минуты. Но катастрофы не случилось, потому что сцена вдруг сменилась. Белая больничная палата, на койке лежу я, а рядом сидит Ваня Полторацкий. Признаться, я уже и забыл об этом чудесном парне. Просто давно не встречал Капитонова, тело которого Ваня «носил» два года назад, потому и не вспоминал о нашей необычной и слишком короткой дружбе в семьдесят шестом.
— Владимир, как же вы могли не вспомнить Калиского? — удивился Иван.
— Что именно я должен вспомнить, Ваня? — не понял я.
Потом сцена снова сменилась. Я был совсем юным, лет пятнадцати, но не в своем теле — не в гуляевском и даже не в медведевском. Почему-то было ощущение, что это Польша, хотя язык окружающих воспринимался как родной. Потом появились фашисты, принудительные работы в Германии, гестаповцы… Снова какая-то суета, бегство. Потом учеба и армия — Войско Польское. В этот момент возникла мысль, что я гляжу на мир глазами Сильвестра Калиского. Начали мелькать лица каких-то чиновников, среди которых я узнал Эдварда Герека. Он с благодарностью тряс мою руку, рассыпаясь в благодарностях.
А потом вдруг оказываюсь за рулем сто тридцать второго «Фиата», рядом со мной сидит какая-то женщина. Ни с того ни с сего машина перестает слушаться — и я на полном ходу врезаюсь в придорожное дерево…