Корнев смотрел на эту глубоко продуманную, на десятки вёрст врытую в землю оборону и думал: вот чему научились за два года. В сорок первом так не умели — били немца в лоб, клали людей в неподготовленных контрударах, и немец резал нас, как хотел. А теперь — врылись, рассчитали, заманивают, готовят встречу. Дорого далась эта наука. Очень дорого. Кровью двух лет. Но далась.

Свой медсанбат он развернул на втором рубеже, в балке, заросшей вербняком, — укрыто, в земле, с эшелонированными вперёд передовыми пунктами. Всё было готово настолько, насколько он мог подготовить. Кровь — запасена. Инструмент — проверен. Люди — выучены, кто сколько успел впитать. Оставалось ждать.

И ожидание это было хуже всего.

Степь стояла тихая, душная, в полном цвету. Хлеба налились, пошли в колос, и по ним ходили волны от ветра, и пахло — Корнев ловил себя на этом запахе и не верил — пахло мирным летом, разнотравьем, нагретой землёй, полынью. Над окопами звенели жаворонки. Цвели подсолнухи на брошенных огородах. И эта мирная, цветущая, поющая жаворонками степь готовилась стать самым большим костром войны — и знала об этом, и замерла, как замирает всё живое перед грозой.

Бойцы чувствовали это напряжение и томились им. В окопах не спали, играли в карты до одури, без конца чистили оружие, писали письма. Старослужащие — те, кто прошёл сорок первый и сорок второй, — были мрачны и собранны: они знали по опыту, что такая тишина даром не бывает. Молодые — нервничали, дёргались на каждый звук. И все ждали — нестерпимо, до зубной боли ждали, чтоб уже началось, потому что нет на войне ничего тяжелее, чем ждать беды, зная, что она идёт.

— Доктор, — сказал Гордеев, придя к Корневу в балку под вечер. Он был хмур. — Мои извелись совсем. Спрашивают: когда? И я не знаю, что сказать. — Он посмотрел на Корнева в упор. — А ты знаешь. Ты ж число знаешь, я по тебе вижу. Знаешь ведь?

Корнев помолчал. Гордееву он мог сказать. Гордеев был единственный, кто нёс его тайну с самого сорок первого и ни разу не обронил.

— Знаю, Степан Игнатьич, — сказал он тихо. — Пятого июля. На рассвете немец пойдёт. Осталось — считай сам.

Гордеев молча загнул пальцы.

— Меньше недели, — сказал он. — Меньше недели тишины. — Он помолчал, переваривая. — И что, доктор? Прорвёт он нас? Или сдюжим?

— Не прорвёт, — сказал Корнев, и в голосе его не было сомнения, как не было его, когда он полтора года назад обещал умирающему мальчишке, что Москву не отдадут. — Прогрызёт первые рубежи, продавит, далеко влезет — на юге дальше, чем на севере. И — выдохнется. Захлебнётся. Не дойдёт, куда нацелился. А потом мы ударим в ответ — и погоним. И уже не остановимся. Это, Степан Игнатьич, и есть тот перелом, ради которого сюда всё свезли. После этого лета немец только пятиться будет. До самого конца.