Лагода посмотрел на него — с тем давним, так и не разгаданным за всю войну выражением, в котором было и непонимание, и глубокое уважение, — и не стал спорить. Привык. Он давно понял, что этот странный военврач устроен иначе, чем все, и что в этой инаковости — и его сила, и его тяжесть.
— Ну, бывай, доктор, — сказал он, собираясь обратно через реку. — Готовься на Киев. И — поберегись, как Гордеев тебе наказывал, я слыхал краем уха. Нина теперь у тебя. Живи, доктор. Долго живи. Ты нам всем нужен живой. — Он крепко пожал руку и ушёл — обратно через простреливаемую реку, на свой берег, к своей смершевской войне.
А Корнев остался на плацдарме — готовиться к прыжку на Киев, который, он знал, возьмут шестого ноября, дорогой ценой, и за который будет один из самых больших салютов войны.
Впереди был Киев. Впереди была годовщина, к которой его подгадают любой кровью. И Корнев, глядя на запад, где за немецкой обороной лежала древняя занятая столица, думал коротко, без длинных слов: ещё немного. Ещё один рывок. И будет Киев. И салют. И ещё один длинный столбик имён в коленкоровой тетради — цена этого салюта. Как всегда. Как за всё.
Глава 13 Киев
На Киев ударили в начале ноября — и удар этот Корнев запомнил на всю жизнь, потому что не видел прежде ничего подобного.
С плацдарма, разросшегося и набравшего силу, наступление рванулось к городу. И в ночь решающего удара танки пошли в атаку так, как Корнев и читал когда-то в книгах, не веря, что увидит своими глазами: с зажжёнными фарами и включёнными сиренами. Сотни машин разом, в темноте, с воющими сиренами и слепящими фарами, обрушились на немецкую оборону — и это было страшно даже издали, со стороны: ревущая, воющая, слепящая лавина огней, катящаяся в ночи на врага. А каково было немцу под этой лавиной — Корнев мог только догадываться. Психическая атака, расчётливая, бьющая по нервам: вот вам, получайте то, чем вы нас два года давили, — теперь наша очередь наводить ужас.
— Гляди, доктор! — кричал Гриша, оказавшийся рядом, заворожённый этим зрелищем. — Фары! С сиренами! Прёт наша броня — с фарами, не таясь! Это ж надо удумать — ночью, с огнями, с воем! Немец, поди, в штаны наложил!
— Удумали, — сказал Корнев, и сам не мог оторваться от этого ревущего, слепящего вала огней в ночи. — Чтоб напугать, ослепить, оглушить. Чтоб немец не понял, сколько нас и откуда. Психология, Гриша. Мы теперь и головой воюем, не только силой. Научились. — Он смотрел на катящуюся к Киеву лавину. — Возьмём город, Гриша. Этой же ночью сломим, а шестого — возьмём. К празднику. Помяни моё слово.