И сломили. Немецкая оборона под этим напором — танковым, артиллерийским, психическим — затрещала, подалась, покатилась. И наступление хлынуло в прорыв, к городу, и Корнев со своим медсанбатом двинулся следом, принимая поток штурмовых ран, идя за наступлением, не отставая.

Шестого ноября сорок третьего года Киев был освобождён — день в день, как Корнев и сказал Гордееву на плацдарме. К годовщине. Любой ценой — но к годовщине.

* * *

Корнев вошёл в освобождённый Киев — и увидел, что сделали с древним городом два года оккупации.

Сердце города, его главная улица — Крещатик, — лежала в руинах: взорванная, выжженная, превращённая в нагромождение битого камня. Немец, уходя, доканчивал то, что начал; минировал, взрывал, жёг. Целые кварталы стояли мёртвыми остовами. И — как везде, как в Вязьме, как в Харькове, только в большем, городском масштабе — из подвалов, из развалин выходили уцелевшие жители: истощённые, оборванные, с тем взглядом переживших оккупацию, который Корнев знал и который не мог видеть спокойно.

Они выходили навстречу входящим войскам, и плакали, и крестили солдат, и целовали им руки, и не верили, что — свои, что — кончилось, что — дожили.

А ещё Корнев знал — той тяжёлой памятью из будущего — про одно место на окраине Киева. Про овраг, имя которого он не мог произнести вслух без того, чтоб не сжалось всё внутри, потому что знал, что там случилось в сентябре сорок первого, в первые дни оккупации: как туда согнали и за два дня расстреляли десятки тысяч — стариков, женщин, детей, целый народ, по крови, по племени, по той самой чудовищной теории, что превращала людей в подлежащих уничтожению. Десятки тысяч. В одном овраге. За два дня. И знал ещё страшнее: что перед самым уходом немцы пытались скрыть содеянное — раскапывали и жгли убитых, чтоб не осталось следа, чтоб мир не узнал.

Корнев не пошёл туда. Не смог бы вынести — даже он, видавший за войну всё. Но он знал, что это там, на окраине освобождённого города, и что об этом надо помнить, и записать, и донести — чтоб через восемьдесят лет не забыли, не усомнились, не отмахнулись. Это была его поисковицкая, его человеческая обязанность — помнить о тех, у кого не осталось даже могилы, чьи имена сожгли вместе с ними, чтоб стереть из мира самый факт их жизни и смерти.

— Доктор, ты чего? — спросил Гриша, увидев его лицо. — Чёрный весь стал. Радоваться надо — Киев взяли!

— Радоваться надо, — сказал Корнев тихо. — И помнить надо. Одно другому не помеха, Гриша. — Он посмотрел в сторону окраины, куда не пошёл. — Тут, в этом городе, немец такое сотворил за два года, что радость наша должна быть с памятью пополам. Иначе она — пустая. — Он положил руку на плечо сыну. — Мы взяли город. А с ним — приняли долг: помнить, что тут было. И не дать повториться. Никогда. Нигде. Понял? Вот за это мы и шли через Днепр. Не за камни Крещатика. За то, чтоб таких оврагов больше не было на земле.