И вместе с наступлением менялась земля под ногами — и то, что эта земля открывала освободителям, было страшнее любого боя.
Они входили в освобождённые сёла и города — и видели, что оставил после себя враг. Видели то, чего Корнев, при всём своём знании наперёд, не мог переносить спокойно, сколько ни видел. Потому что одно дело — читать в той жизни про зверства оккупации, про сожжённые сёла, про рвы с расстрелянными, про угнанных в рабство. И совсем другое — войти в это своими ногами. Увидеть своими глазами. Услышать от выживших.
То, что открывала освобождённая земля, и то, что это делало с теми, кто её освобождал, надо было нести в себе и не отворачиваться. Не для того, чтоб бередить, — а для того, чтоб помнить. Чтоб через восемьдесят лет, когда поднимут из земли последнего безымянного, не забыли, за что он лёг и против чего. Корнев это знал лучше всех — он ведь и пришёл из тех восьмидесяти лет. Он знал, как легко забывается то, что не записано кровью в память. И потому смотрел, не отворачиваясь, на всё, что открывала освобождённая земля. И запоминал. Чтоб осталось.
Глава 6 Освобожденная земля
Освобождённая земля встречала их пепелищами.
Немец уходил так же, как уходил с Ржевского выступа весной, — не бегством, а отходом, расчётливым и страшным, выжигая за собой всё живое. «Выжженная земля» — Корнев знал это слово, объяснял его когда-то Гордееву на смоленском пепелище, и вот теперь оно тянулось перед дивизией вёрста за вёрстой: сожжённые дотла сёла, чёрные остовы печей, торчащие в небо, как могильные кресты; взорванные мосты; отравленные или забитые падалью колодцы; поля, засеянные минами; и тишина — та особая тишина мёртвого жилья, которую Корнев научился узнавать ещё под Вязьмой.
Но земля, через которую они шли теперь, на юге, отличалась от смоленской одним: здесь оккупация стояла дольше и легла тяжелее. Здесь немец хозяйничал почти два года — и хозяйничал так, что от этого хозяйствования стыла кровь.
В одно из сёл — большое, малороссийское, с белёными хатами под соломой, наполовину сожжёнными, — они вошли под вечер. И из погребов, из землянок, из уцелевших на окраине хат стали выходить люди. Те немногие, кого не угнали, кто пересидел в щелях, в лесу, в погребах. Истощённые, оборванные, с тем особым взглядом переживших, что Корнев знал. Они выходили навстречу входящим войскам, и плакали, и крестили солдат, и кланялись в пояс, и совали — последнее, кто что мог.
А потом старики повели их за околицу. Показать.
За околицей, в овраге, был ров. Длинный, наспех закопанный ров, по краям которого земля осела и просела, обнажая то, что Корнев — и все, кто там стоял, — понял сразу, не нуждаясь в объяснениях. Старик, что привёл их, седой, трясущийся, рассказывал глухо, без слёз — слёзы у него, видно, давно кончились: