* * *
Чужой котёл закончился — как закончился когда-то вяземский, только теперь гибла в нём не наша, а немецкая группировка. Окружённую группировку уничтожили; горстка прорвалась, бросив всё; десятки тысяч остались на том поле и в той ледяной реке. Ещё один Сталинград, поменьше, но свой. Ещё один доказанный, закреплённый перелом. Колесо войны провернулось полностью, и Корнев, единственный прошедший обе стороны кольца, нёс в себе теперь и тяжесть этого знания, и его горькую ясность.
Он записал в коленкоровую тетрадь — своих, павших на внешнем фасе, замыкавших кольцо: их тоже было немало, потому что замкнуть котёл и удержать кольцо — это тоже кровь. А под их именами, помедлив, приписал строку, какой не писал прежде, — не для письма, для себя:
«Стоял на краю чужого котла. Видел поле их гибели — как наше Богородицкое, только их. И понял: котёл одинаков с любой стороны. И земля принимает всех — и наших, и чужих, не разбирая. У каждого было имя. Даже у них. Вот чего я в той жизни не понимал до конца. А тут — понял».
И закрыл тетрадь, и пошёл дальше — на запад, к границе, потому что наступление не ждало, и впереди была распутица, и реки, и старая межа, к которой рвались войска, чтоб вышвырнуть врага с родной земли окончательно.
А чужой котёл остался позади — поле мёртвых под метелью, зеркало Богородицкого поля, точка, в которой колесо войны провернулось полностью. И Корнев уносил с этого поля не торжество, а ту тяжёлую, выстраданную, на всю жизнь врезавшуюся ясность, которую дала ему война, проведя его через обе стороны кольца: что нет ничего страшнее котла, с какой стороны ни встань; что гибель окружённых одинакова, своя ли, чужая; и что возвращать имена — назначение не только над своими, а над всеми, кого война положила в одну, не разбирающую землю.
Впереди была граница. И до неё оставалось — пройти распутицу, форсировать реки и заплатить за это последнюю в этом году, самую тяжёлую для Корнева цену. Но об этом он ещё не знал. Он знал только, что идёт на запад, к старой меже, и что война, как всегда, возьмёт по дороге своё.
Глава 16 Распутица
Весна сорок четвёртого года пришла на Украину распутицей такой, какой Корнев не видел и не представлял, — и в этой распутице войска совершили то, чего немец от них не ждал: пошли вперёд.
Грязь была — бездонная. Чернозём, набухший талой водой и весенними дождями, превратился в липкое, засасывающее месиво по колено, по пояс, в котором тонуло всё: сапоги, колёса, гусеницы, лошади, пушки. Дороги исчезли — остались направления, по которым ползла, увязая, армия. Машины встали — их бросали или тащили на руках. Танки шли, ревя, по самые башни в грязи, и часто вставали тоже. Артиллерию волокли вручную — десятки людей, облепленных грязью, налегали на каждое орудие, вытаскивая его из засасывающей жижи метр за метром. Снаряды, патроны, хлеб, кровь для раненых — всё несли на себе, на горбу, потому что иначе было не доставить.