* * *

А раненых из прорыва — тех, кто вышел, но был ранен или обморожен, — снова принёс к Корневу поток. И снова он лечил их — после своих, по правилу, но лечил.

Среди них было много обмороженных — тех, кто кидался в ледяную реку и выбрался, но обморозился насмерть; тех, кто полз через снег ранеными. И Корнев грел их, и отнимал отмороженное, и спасал, кого мог, — чужих, врагов, вышедших из котла, как два года назад выходил он сам.

— Доктор, — сказал ему пожилой немец, пленный, видимо, из медиков — Корнев определил по тому, как тот помогал своим раненым, не умея молчать в нём санитарская привычка, — сказал на ломаном русском, с трудом подбирая слова. — Почему вы нас лечить? Мы враг. Мы ваш земля… — Он не находил слов, показывал руками. — Зачем? Мы бы… мы вас не лечить. Я знай. Зачем вы — нас?

И Корнев, перевязывая немца, ответил ему то же, что отвечал своему санитару, и тому, в сорок первом, и всем:

— Затем, что мы — не вы, — сказал он. — Вы бы нас не лечили — знаю. Вы наших раненых пленных стреляли. А мы вас — лечим. И в этом, — он затянул повязку, — вся разница между нами, понимаешь? Вся. Вы пришли убивать по списку, по крови. А мы — даже врага, сдавшегося, безоружного, раненого, — лечим, потому что он человек. — Он посмотрел немцу в глаза. — Запомни это, медик. И своим расскажи, кто выживет. Что русские — лечили. Даже вас. Даже после того, что вы тут натворили. Может, тогда хоть ваши дети поймут, кто был зверь, а кто человек. И не полезут снова. Вот за это мы и лечим вас, гадов. Чтоб ваши дети поняли. Чтоб не повторилось.

Немец смотрел на него — и Корнев видел, как до того доходит что-то, чего вся пропаганда двух лет не могла в нём перешибить: что русский врач, чью землю он пришёл жечь, спокойно зашивает ему, врагу, рану, после своих, не из любви, а из чего-то большего, чего немец не понимал, но чувствовал. И, может быть, в этом пожилом немецком медике, как в том восемнадцатилетнем мальчишке, как в том санитаре из сорок первого, и закладывалось то зерно, ради которого Корнев это делал: память о том, что русские — лечили. Память, которая, выжив, разойдётся потом по капле, через спасённых, через их рассказы, через их детей, — правдой о том, кто кем был в этой войне.

— Danke, — сказал немец тихо, и в глазах у него стояли слёзы. — Спасибо, доктор. Я запоминай. Я скажу… кто выживай. Я скажу.

— Вот и скажи, — сказал Корнев. — Это и будет моя главная победа над вами. Не та, что вас в котёл загнали. А та, что вы про нас правду узнали. И детям передадите. Это, медик, важнее всех котлов.