* * *

На другой день Корнев проехал по краю поля, по которому прошёл прорыв, — и встал, как вставал когда-то на краю Богородицкого.

Поле было усеяно мёртвыми. В метельной, подтаявшей, перемешанной с грязью и кровью снежной каше лежали немцы — сотни, тысячи, на всём протяжении коридора прорыва, там, где их положил огонь. Брошенные орудия, машины, увязшие в снегу и грязи. И у ледяной реки, на берегах и в самой воде, — те, кто кинулся вплавь и не доплыл, вмёрзшие в прибрежный лёд, унесённые течением, чёрные на белом.

Корнев стоял на краю этого поля — поля чужой гибели — и не чувствовал торжества. Он чувствовал то, чего стыдился и не мог задавить: узнавание. Это было то же поле, что Богородицкое. Та же картина гибели окружённых на прорыве. Только тогда — наши, теперь — чужие. Та же ледяная вода, берущая бегущих. Те же брошенные раненые. Та же одна огромная могила.

— Вот оно как, — сказал Корнев тихо подъехавшему Гордееву. — Гляди, Степан Игнатьич. Точь-в-точь Богородицкое. Только мы там лежали, а тут — они. — Он обвёл глазами страшное поле. — Я по такому полю шёл в сорок первом. Из такого вот котла выходил. По таким вот мёртвым — наших. И вот теперь стою на краю такого же — ихних. Колесо, Степан Игнатьич. Полный круг.

Гордеев смотрел на поле чужой гибели, и лицо у него было сложное — и злое удовлетворение, и что-то ещё.

— Справедливо, доктор, — сказал он. — Я ж говорил — справедливо. Чтоб и они узнали, каково оно — в котле, на прорыве, под огнём, через ледяную воду. Сколько они наших так положили. — Он сплюнул. — Так им и надо. После рвов — так и надо. — Но в голосе не было прежней твёрдости, и он, помолчав, добавил тише, глядя на чёрные тела в ледяной воде: — А всё ж таки… жуть, доктор. Хоть и враги. Столько народу — в кашу. В воду эту. Молодые, поди, многие. Жуть. Я думал — порадуюсь, на ихний-то котёл глядя. А стою — и не радуюсь до конца. Муторно.

— Вот и я не радуюсь до конца, — сказал Корнев. — Я ж тебе говорил, Степан Игнатьич. Котёл — он котёл. С любой стороны кольца. И гибель окружённых — она одинаковая, что наша, что ихняя. Страшная. — Он смотрел на поле. — Они это заслужили — да. Сами пришли, сами рвы копали, сами на эту землю с войной полезли. Не я их сюда звал и не я в котёл загонял — их фюрер загнал, как наших ихние генералы загоняли. Так что — поделом. Но радости в этом нет, Степан Игнатьич. Есть… — он подбирал слово, — есть тяжёлая ясность. Что вот так оно и бывает с теми, кто на чужую землю с войной приходит. Рано или поздно — вот так. На таком вот поле. В такой вот воде. Колесо проворачивается — и кто котлы устраивал, сам в котёл попадает. Это, может, и есть высшая справедливость. Только справедливость эта — страшная. Без радости.