И эта мысль — не оправдание врага, нет, после рвов оправдания не было, — а что-то большее, горше и выше: понимание, что война пожирает всех, и своих, и чужих, и что земля принимает всех одинаково, и что ужас котла одинаков с любой стороны кольца, — эта мысль легла Корневу на сердце тяжело и навсегда.

А чужой котёл агонизировал в зимней ночи. И ему оставалось недолго. Скоро окружённые пойдут на прорыв — отчаянный, последний, как ходили на прорыв наши под Вязьмой. И Корневу предстояло увидеть и это — выход из котла. С другой стороны кольца. То, что он сам пережил два года назад, — теперь глазами тех, кто стоял снаружи.

И это будет, может быть, самое тяжёлое из всего, что он увидит в этом году. Потому что прорыв из котла — это всегда бойня. С любой стороны.

* * *

Окружённые пошли на прорыв в ночь, в метель, — и Корнев, узнав об этом, всем телом вспомнил Богородицкое поле.

Потому что это было то же самое. Зеркально то же. Два года назад он сам был внутри такого кольца, и окружённые армии шли в ночь на прорыв, через горловину, под огонь, и поле становилось одной огромной могилой. Теперь — в кольце были немцы, и они шли на прорыв так же: ночью, отчаявшись, бросив тяжёлую технику и раненых, собравшись в кулак, — пробиваться через узкий коридор к своим, что пытались пробить им навстречу извне.

И их встретили так, как встречали на прорыве всех окружённых, — огнём.

Наша артиллерия, танки, конница — всё обрушилось на колонны прорывающихся в ночной метели. И то, что началось, было не боем — было избиением, какое бывает только на выходе из котла, когда отчаявшаяся масса людей прёт напролом через узкое горло под кинжальным огнём. Корнев не видел этого вблизи — его дивизия стояла на внешнем фасе, — но он видел потом поле, по которому прошёл прорыв, и слышал от тех, кто видел, и всё это сложилось в картину, которую он узнал, потому что носил её в себе с сорок первого.

Колонны, расстреливаемые в упор. Люди, бегущие через простреливаемое поле в метель, падающие сотнями. Брошенные раненые, орудия, машины. И — река на пути прорыва, неширокая, но с ледяной водой, последняя преграда: и окружённые, выходя из-под огня, кидались в эту ледяную воду вплавь, в зимней метели, и тонули в ней десятками, сотнями — как тонули наши в Днепре осенью, как тонут все, кого война гонит через воду под огнём.

Часть прорвалась — измученная, обмороженная, бросившая всё, потерявшая большинство. Большинство — осталось на том поле и в той ледяной реке. Чужой котёл выпустил из себя горстку — как вяземский котёл выпустил когда-то горстку, в которой был Корнев.