Впереди был Новый год — второй его Новый год на этой войне, нет, уже третий, считая от первого, встреченного в избе под Москвой. Впереди был сорок четвёртый — год, в котором немца погонят до границы и за неё, год чужого котла, год выхода к старой меже. И Корнев готовился встретить его — со своими, пока живыми, под холодными звёздами освобождённого, удержанного, выстоявшего Киева.
Глава 14 Пенициллин
В конце декабря в медсанбат привезли то, чего Корнев ждал два года, — и, увидев, он на минуту перестал быть военврачом сорок третьего и снова стал собой, тем, из будущего.
Привезли ящик с ампулами — новое лекарство, по разнарядке, в опытном порядке, на испытание во фронтовых условиях. Молодой интендант, доставивший его, и сам толком не знал, что везёт, — какой-то новый препарат, велено передать ведущему хирургу, расписаться. А Корнев, взяв в руки ампулу, прочитав, что это, — замер.
Пенициллин.
Он знал про него всё — оттуда, из той жизни. Знал, что это первый настоящий антибиотик, лекарство от заражения, от сепсиса, от газовой гангрены — от того, что на войне убивало раненых страшнее самих ран. Знал, что именно заражение, нагноение, гангрена сводили в могилу тех, кого хирург спас на столе: вытащишь человека из острого, зашьёшь, а через три дня он сгорает от сепсиса, и ты ничего не можешь, только смотреть, как он уходит от заражения крови, потому что лечить заражение нечем. Сколько таких Корнев потерял за два года — не сосчитать. Спасённых на столе и убитых нагноением. И всё это время он знал: есть лекарство. Будет лекарство. Где-то его уже делают, и оно дойдёт, и тогда эта смерть от заражения отступит. Он ждал его два года, как ждут чуда, зная, что чудо это — не сказка, а химия, и что оно придёт.
И вот оно пришло. Лежало у него на ладони — в стеклянной ампуле, мутноватый порошок, который он сейчас разведёт и введёт в вену умирающему от сепсиса, и тот — не умрёт.
— Что это, доктор? — спросила Нина, видя его лицо. — Вы как… как на икону смотрите. Что за лекарство?
— Это, Нина, — сказал Корнев тихо, и голос у него сел, — это лекарство от заражения. От сепсиса. От гангрены. От того, от чего мы с тобой два года людей теряли — спасём на столе, а он от нагноения сгорает, и мы ничего. — Он сжал ампулу в руке. — Вот это — меняет всё. Это конец той смерти. Теперь тех, кого мы спасли скальпелем, не будет добивать зараза. Понимаешь, что это значит? Сколько мы теперь вытащим? Сколько таких, кого раньше хоронили на третий день от сепсиса?
Нина смотрела на него — и до неё доходило. Она ведь тоже видела эту смерть, сотни раз: спасённый, зашитый, идущий на поправку — и вдруг жар, нагноение, заражение крови, и сгорает за дни, и ничем не помочь. Это была одна из самых горьких смертей войны — смерть уже почти спасённого.