— И теперь — не будет? — прошептала она.

— Меньше будет. Намного меньше, — сказал Корнев. — Это не всесильное, Нина, его пока мало, по капле дают, на испытание. Но это — начало. С этого начинается новая медицина. — Он осторожно поставил ампулу в ящик, как ставят драгоценность. — Я… я долго этого ждал, Нина. Очень долго. Дольше, чем ты можешь представить. И вот — дождался. — Он отвернулся, чтоб она не увидела, как у него заблестели глаза. Потому что он подумал о тех, кого не дождался: о Косте Журавлёве, о десятках спасённых на столе и убитых нагноением, обо всех, кто умер от заражения за эти два года, пока он знал, что лекарство есть, и не мог его дать. Если бы хоть на год раньше. Скольких бы. Но раньше — не было. А теперь — есть. И тех, кто впереди, оно спасёт. — Береги его как глаз, — сказал он Нине. — Это самое ценное, что у нас есть. Дороже золота. Каждая ампула — чья-то жизнь.

* * *

Первого, кого пенициллин спас на глазах у Корнева, звали Петром — пожилой сапёр, подорвавшийся на мине, с рваными ранами, у которого через три дня после операции началось заражение.

Раньше Корнев знал бы наперёд: этот сгорит. Жар под сорок, рана гноится, заражение пошло в кровь — сепсис, верная смерть, дело дней. Он спас бы его на столе — и потерял бы от нагноения, и записал бы в коленкоровую тетрадь. Сапёр Пётр. От заражения. Как многих.

А теперь — Корнев развёл драгоценный порошок и ввёл сапёру в вену, по схеме, которую знал из той жизни, — часто, малыми дозами, потому что пенициллин выводится быстро и держать его в крови надо постоянно. И стал ждать, и Нина ждала, и оба не верили — она потому, что не видела ещё такого, он потому, что знал, что увидит, и всё равно не верил, что вот наконец своими руками.

Через сутки жар у сапёра спал. Через двое — рана очистилась, заражение отступило. Через трое — Пётр, которого по всем прежним меркам надо было хоронить, сидел на нарах, ел кашу и расспрашивал, скоро ли в строй.

Корнев стоял над ним и смотрел — как на чудо, хотя знал, что это химия, не чудо. Человек, которого он по всему опыту двух лет должен был потерять, — жил. Заражение, эта вернейшая из смертей, отступило перед мутноватым порошком в ампуле.

— Видишь, Нина? — сказал он тихо. — Видишь? Жив. А ведь — покойник был, по-старому. Сгорел бы. А теперь — кашу ест. — Он отвернулся, справляясь с собой. — Вот ради таких минут, Нина, и стоит всё. И медицина вся. Чтоб смерть, которая была верной, — отступала. Чтоб покойник кашу ел. — Он положил руку ей на плечо. — Учись с ним работать. Это — будущее. С этого лекарства начнётся новая медицина, которая спасёт миллионы, уже после войны, после нас. А мы с тобой — у самого начала стоим. Первые его в руках держим. Запомни это, Нина. Ты — у истока стоишь.