Три года он был здесь — нет, два с четвертью, но казалось, что целую жизнь. От воронки на Богородицком поле — до освобождённого Киева. От «не отдадим Москву» — до пенициллина в руках. От чужака, провалившегося ниоткуда, — до военврача Корнева, орденоносца, учителя, человека, которого любит Нина и зовёт батей Гриша.
— С Новым годом, Лёха, — сказал он тихо в морозную звёздную темноту, туда, за восемьдесят лет, своему командиру, своему отряду, своей прежней жизни, по давней привычке этих новогодних ночей. — Сорок четвёртый встречаю. Перелом — позади весь. Дальше — гнать его до границы, а там и за неё. — Он помолчал. — А знаешь, что у меня сегодня в руках было, Лёха? Пенициллин. Первый. Я ж его два года ждал — знал, что придёт. И пришёл. И сапёра одного спас, которого по-старому хоронить бы. — Он усмехнулся в темноту. — Вот такие дела, командир. Я тут, в сорок четвёртом, у истока новой медицины стою. Той самой, которой ты меня лечил бы, если б я ногу сломал на раскопе. А я её тут, в землянке, из ампулы развожу. Чудно́ время, Лёха. Течёт в обе стороны.
Он постоял ещё под звёздами, на пороге сорок четвёртого года. Впереди был год чужого котла — того самого, что он обещал Гордееву, зеркального их собственному, вяземскому. Впереди был выход к старой границе — к рубежу, откуда всё начиналось. Впереди была долгая дорога — и потери, он знал, ещё будут, и кто-то из тех, кто пел сейчас в тёплой избе про землянку, до конца не дойдёт. Он гнал эту мысль. Но она была.
— Дай им дойти, — сказал он тихо звёздам, как говорил всегда. — Всем. Хоть в этот год — дай дойти всем. А я… я их буду беречь. По одному. Как всегда. И лечить теперь — пенициллином. И помнить — тех, кого не уберегу. Как всегда. — Он повернулся к тёплой избе, откуда лилась песня. — С Новым годом, ребята. С сорок четвёртым. Дойдём.
И пошёл обратно — к своим, к ёлке с гильзами, к песне про землянку, к Нине, к сорок четвёртому году, который надо было прожить и который приближал и границу, и чужой котёл, и — где-то ещё далеко, но неотвратимо — Берлин.
Интерлюдия Поле помнит
Через восемьдесят лет та же война лежала в той же земле — и её поднимали.
Не только под Вязьмой. Поисковые отряды выходили каждую весну по всей огромной полосе, через которую прокатилась война, — туда, где она когда-то остановилась, повернула, пошла назад. Под Ржевом, где в полях до сих пор лежали те, кого положила «ржевская мясорубка». Под Прохоровкой, где из земли поднимали танкистов, сгоревших в самом большом танковом сражении. По берегам Днепра, где великая река восемьдесят лет назад приняла столько, что иных так и не отдала — размыло, унесло, и они остались безымянными навсегда, в воде, как в братской могиле без креста.