И Нина запомнила — Корнев видел по её лицу, как она впитывает, как загорается тем огоньком, что перейдёт дальше. Огонь от свечи к свече. Чтоб осталось. Только теперь это «осталось» было не просто корневским знанием из будущего — это было настоящее лекарство, которое и вправду останется, и будет спасать после войны, после Корнева, после всех, ещё восемьдесят лет и дольше.

* * *

Новый, сорок четвёртый год встречали в медсанбате, всей горсткой, как встречали уже дважды, — и Корнев поймал себя на том, что это стало традицией, их традицией, через всю войну.

Снова нашли ёлку — украинскую, лесную, нарядили чем придумали: бинтом, гильзами, вырезанной из жести звездой, которую Гриша приладил на макушку, как два года назад под Москвой. Снова раздобыли спирту, развели, разлили по кружкам на донышко. Собрались все, кто уцелел и кто прибился: Корнев, Гордеев — дышащий одним лёгким, но живой и злой, Нина, Гриша — уже старший сержант, с тремя медалями и орденом, возмужавший, лейтенант Захаров с обезображенным, но живым лицом, новые медсанбатовские, кого Корнев натаскал за этот год. Приехал Лагода — выкроил час.

Сидели в тёплой избе, под далёкий грохот, и было в этой встрече то, чего не было год назад и тем более два: спокойная, заработанная, оплаченная страшной ценой уверенность. Год назад, встречая сорок третий, ещё держались за корневское «переломим» на одной к нему вере. А теперь — перелом был позади, видимый, бесспорный: Курск, Орёл, Белгород, Харьков, Днепр, Киев. Салюты гремели за город за городом. Немца гнали. И встречали сорок четвёртый уже не с отчаянной мольбой «удержим ли», а с твёрдым «дойдём».

— Товарищи, — поднял кружку Лагода, и все притихли. — Год был… какой год был. От Курской дуги до Киева. Перелом. Настоящий, бесповоротный. — Он обвёл всех глазами. — Помянем тех, кого с нами нет. Кто этот перелом приблизил, а сам до него не дожил. — Он помолчал. — Тимошу нашего. Танкистов, что под Прохоровкой сгорели. Тех, кого Днепр взял. Всех. — Он посмотрел на Корнева. — Доктор их всех помнит, по именам. Может, доктор и назовёт? Чтоб они с нами Новый год встретили.

И Корнев назвал. По именам, как привык, как приучил всех, — тех, кого потеряли за этот переломный год: Тимошу, лопоухого санитара из-под Воронежа; Илью Грачёва, сгоревшего в танке; всех, кого нёс в коленкоровой тетради. И все притихали на каждом имени, и это была та тихая перекличка живых с мёртвыми, которую Корнев сделал законом своей горстки, своей особой памятью, своим способом не дать им раствориться в безликой цифре.