Он знал, что сейчас будет. И всё равно, когда оно случилось, у него защипало в глазах.
Вечером пятого августа Москва салютовала. Впервые за всю войну. Двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырёх орудий — в честь освобождения Орла и Белгорода. Первый салют. Начало традиции, которая протянется до самого мая сорок пятого, до залпов над поверженным Берлином.
А салют этот значил несравненно больше, чем двенадцать залпов из ста двадцати четырёх орудий. Слишком много он значил для тех, кто два года не слышал в свой адрес ничего, кроме «отошли», «оставили», «ведём тяжёлые бои».
А пока Корнев стоял в августовском вечере у медсанбата под взятым Белгородом, смотрел на восток, и думал: вот он, хребет. Сломали. По-настоящему, окончательно сломали ему хребет — здесь, на Курской дуге, этим летом. Дальше он будет огрызаться, цепляться, контратаковать — но это будет агония зверя с перебитым хребтом. Ползущего назад. На запад. К своему логову. Туда, куда теперь шла и корневская дивизия — гоня его перед собой.
— На запад, — сказал Корнев тихо августовскому вечеру. — Теперь только на запад. До конца.
И где-то на этом западе, он знал, ждал майор Майнхард со своей папкой. И Днепр ждал — широкий, холодный, кровавый. И ещё многое ждало впереди — потери, и победы, и долгая дорога. Но хребет был сломан. Перелом свершился. И это было главное, ради чего терпели два года.
А в Москве в этот вечер гремел первый салют. И его отзвук — Корнев знал — долетит и сюда, до этих степей, до этих людей, и сделает с ними то, чего не сделали ни приказы, ни сводки.
Глава 5 Первый салют
Весть о салюте долетела до фронта на другой день — и сделала с людьми то, чего за два года не сделали ни приказы, ни сводки, ни ордена.
Принёс её замполит — прибежал в медсанбат с газетой и с лицом, какого Корнев у него прежде не видел: будто помолодел человек лет на десять. У замполита, пожилого, тихого, измотанного, всегда было выражение усталой ответственности — он по должности нёс на себе боевой дух, а это груз тяжёлый, особенно когда дух падает. А тут он влетел, размахивая газетным листом, и голос у него срывался:
— Товарищи! Слушайте! Приказ Верховного! Москва салютовала! Нам — салютовала! За Орёл и Белгород — двенадцать залпов из ста двадцати четырёх орудий! Впервые за войну! Слышите⁈ Москва по нам — из пушек, в честь, салютом!
В медсанбате стало тихо. Раненые приподнимались на нарах. Сёстры замерли. И Корнев, знавший это наперёд, всё равно ощутил, как у него перехватило горло, — потому что одно дело знать из книг, что был первый салют пятого августа сорок третьего, и совсем другое — видеть, что он делает с живыми людьми, услышавшими о нём здесь, сейчас, своими ушами.