Наступление катилось вперёд стремительно — после двух лет, когда каждый шаг на запад давался кровью и неделями, эта стремительность пьянила. Немец, надорвавшийся в курском ударе, не выдерживал, откатывался, цепляясь за рубежи, огрызаясь арьергардами, но откатывался. Освобождали село за селом, высоту за высотой — те самые, за которые год назад под Ржевом клали бы дивизии, а теперь брали с ходу. И в этой стремительности была своя опасность для медицины: наступающие части уходили вперёд так быстро, что эвакуация раненых не поспевала, тылы растягивались, и Корневу приходилось проявлять чудеса изворотливости, чтоб не оставить раненых брошенными в этом стремительном откате фронта на запад.

* * *

Гриша в этом наступлении показал себя — и едва не погиб, и Корнев узнал об этом, когда всё уже было позади, и хорошо, что узнал после, потому что узнай он во время — не работал бы.

Гришино отделение в атаке на одно село напоролось на немецкий пулемёт в каменном амбаре, фланкировавший всю цепь, — и цепь залегла, прижатая, и атака захлёбывалась, и люди гибли, не в силах подняться. И Гриша — двадцатилетний сержант с двумя медалями — сделал то, что делают на войне те, в ком есть это: пополз. Один, по мёртвому пространству, под огнём, с гранатами, к амбару. Дополз. Закинул в амбразуру гранату. Пулемёт смолк. Цепь поднялась, взяла село.

А Гришу зацепило — на отходе, осколком собственной гранаты или немецкой пулей, уже не разобрать, — в плечо, неопасно, но кроваво. Его перевязали свои и притащили в передовой пункт — не к Корневу, тот был на другом участке, к соседнему фельдшеру, — и фельдшер обработал, и отправил в санбат, в тыл. И только вечером, вернувшись, Корнев узнал: Гриша ранен, лёгко, в плече, отправлен в тыл, жив.

Лёгкое ранение. Жив. Корнев, услышав, сел, где стоял, — ноги вдруг отказали. Лёгкое. Жив. А ведь мог — насмерть. Полз на пулемёт, мальчишка. Геройствовал. То самое, от чего Корнев его заклинал: «не лезь поперёд без нужды».

Он нашёл Гришу в санбате на другой день — забинтованного, бледного, но живого и страшно гордого, с уже выписанным представлением к ордену.

— Бать! — Гриша просиял, увидев Корнева. — Видал? К «Красному Знамени» представили! Я тот пулемёт — гранатой, бать! Целую роту бы положил, а я его — гранатой! Цепь поднялась! Село взяли!

Корнев осмотрел рану — фельдшер обработал чисто, заживёт, — и сел рядом, и помолчал, борясь с собой. Хотелось орать. Хотелось схватить за плечи и трясти: дурак, дурак, один на пулемёт, а если б насмерть, что бы я… А с другой стороны — гордость, та самая отцовская гордость, потому что сын совершил то, что совершают настоящие, и спас цепь, и взял село, и заслужил орден.