— С нами они, — сказал Корнев, закончив. — По именам помянутые — с нами. Встречают сорок четвёртый. — Он поднял кружку. — За них. И за живых. И за то, чтоб дойти. Всем, кто остался, — дойти. До границы. До Берлина. До конца.

— Дойти! — отозвалась изба, и в этом «дойти» уже не было прошлогодней отчаянной мольбы — была сила и была вера.

Выпили. Запели — про землянку, про далёкий огонь, как пели каждый Новый год, и Корнев слушал, как поют эти люди в избе на краю войны, и у него щемило в груди, и было это щемление — счастливое.

Нина подсела к нему, чокнулась щербатой кружкой.

— С Новым годом, Максим, — сказала тихо. Уже не «Максим Андреич» — просто «Максим», как стало между ними после Днепра. — Третий Новый год вместе. Помните первый, под Москвой? Я тогда дура была, девчонка. А вы мне сказали — погоним немца. Я поверила. И — погнали. — Она посмотрела на него взрослыми, серьёзными, любящими глазами. — Вы ни разу не обманули. За всю войну. И я теперь точно знаю — дойдём. И до конца дойдём, и до того, что после. До нашего с вами «после». — Она запнулась, вспыхнула, но договорила: — Будет оно у нас, Максим? После войны? Я загадывать боюсь, примета плохая, а — хочется. Очень хочется верить, что будет.

Корнев посмотрел на неё — на её лицо в свете коптилки, на любовь в глазах, на эту робкую, отчаянную надежду на «после», которую на войне загадывать боятся, — и сказал то, что знал и во что верил:

— Будет, Нина, — сказал он твёрдо. — Я тебе обещаю. Будет наше «после». Я ж тебе обещал — доживу. До конца и до того, что после. И ты доживёшь. И будем мы с тобой жить — после войны, в мире, где смерть от заражения отступила перед ампулой, где у детей детские глаза. Будем. Я знаю. — Он взял её руку. — А я, ты заметила, в главном не ошибаюсь.

Нина улыбнулась — той светлой улыбкой, которую война так и не сумела стереть, — и прислонилась головой к его плечу, как в тот первый Новый год под Москвой, только теперь не смущённо, на секунду, а спокойно, по праву, надолго. И Корнев накрыл её своей рукой, и сидел так, и слушал песню про землянку, и думал коротко, без длинных слов: вот оно. Ради этого. Вот за что вся война, весь перелом, весь список имён, всё. За то, чтоб встретить сорок четвёртый вот так — со своими, пока живыми, с любимой под рукой, с ампулой пенициллина, спасшей сегодня сапёра Петра, с верой в «после». За то, чтоб дойти. Всем. Хоть как можно большему числу — дойти.

* * *

Поздно ночью Корнев вышел на мороз — под те же ледяные звёзды, что стояли над всеми его новогодними ночами этой войны.