И закрыл тетрадь.

Сзади подошла Нина — тихо, как умела, — встала рядом, посмотрела на тот же закат.

— Вы опять своих считаете, — сказала она. Не спросила — поняла. Она давно научилась читать его. — В такой день, Максим Андреич? Праздник же. Салют. А вы — список.

— В такой день — особенно, — сказал Корнев. — В горе их грех забывать, а в радости — вдвойне грех. Потому что радость без них — половинчатая. Понимаешь? Праздновать надо так, чтоб и они в этом празднике были. По имени. Иначе праздник этот — обкрадывает их. — Он спрятал тетрадь. — Извини. Не умею я веселиться, ни о чём не помня. Не научился.

— И не надо, — сказала Нина. — Я ж не в укор. Я… — Она запнулась, подбирая. — Я люблю в вас это, Максим Андреич. Что вы помните. Что для вас каждый — человек, а не цифра. Я сама теперь так. Заразилась от вас. — Она помолчала. — Только… в такой день можно ведь и порадоваться? Чуть-чуть? За тех, кто дожил? За нас? — Она глянула на него робко. — Мы ведь дожили. До первого салюта. Вы, я, Гриша, Степан Игнатьич. Все наши пока живы. Это ж тоже… счастье. Грех не порадоваться.

Корнев посмотрел на неё — на её лицо в свете заката, усталое, но молодое ещё, на её серьёзные глаза, в которых сегодня жила робкая просьба о капле простой радости, — и что-то в нём отпустило.

— Радоваться не грех, — сказал он. И впервые за этот тяжёлый, переполненный день улыбнулся — не устало, а по-настоящему. — Ты права, Нина. Дожили. Все наши пока живы — это и впрямь счастье, какого на войне просить совестно, а оно вот, есть. — Он помолчал. — Спасибо, что напомнила. Я ж и забыл, как это — просто радоваться. Что живы. Что вместе. Что салют. — Он посмотрел на запад. — Давай порадуемся, Нина. За нас. За то, что дожили. Имеем право. Один вечер — имеем.

И они стояли рядом в августовских сумерках, и далеко на западе погромыхивало, и над степью всходили звёзды, и впервые за долгое-долгое время Корнев позволил себе не думать ни о потоке раненых, ни о списке имён, ни о Майнхарде, ни о Днепре впереди, — ни о чём, кроме того, что рядом стоит человек, без которого он уже не мыслит этой войны, и что они оба — дожили. До первого салюта. И, может быть, доживут и до последнего.

Рука Нины нашла его руку в сумерках. И он её не отпустил.

* * *

А наутро снова была война, и наступление катилось дальше на запад, и медсанбат снимался и шёл за ним, не отставая.

Это стало ритмом тех недель — стремительным, выматывающим ритмом наступления. Бой — рывок вперёд — свернуть медсанбат — перейти на новое место — развернуться — принять поток — снова бой — снова рывок. Немец откатывался, цепляясь за рубежи, взрывая за собой мосты, минируя дороги, оставляя арьергарды, — но откатывался, и фронт катился на запад быстрее, чем за всю предыдущую войну.