Два года и месяц он был здесь. Из чужого, провалившегося ниоткуда, он стал военврачом Корневым — орденоносцем, учителем, человеком, к которому шли за верой в рассвет; стал тем, кого любит Нина и кого зовёт «батей» Гриша; стал своим в этой войне до последней капли. Он прошёл от Вяземского котла до Киева. От первого «не отдадим Москву» — до салюта за древнюю столицу. И впереди была граница, и за ней — чужая земля, и Берлин, и Победа, которую он видел в той жизни только на старых фотографиях, а теперь верил, что увидит своими глазами.

— Дошли до Киева, Лёха, — сказал он тихо в холодную звёздную темноту, туда, за восемьдесят лет, своему командиру, своему отряду, своей прежней жизни. — Слышишь? До Киева дошли. Перелом — позади, насовсем. Теперь только вперёд. — Он помолчал. — А вы там копайте, ребята. Поднимайте наших — и под Вязьмой, и под Прохоровкой, и тех, кого Днепр взял. Возвращайте имена. Это, оказывается, и есть самое главное на свете — чтоб у каждого было имя. Я свой список веду. Длинный уже. Когда-нибудь и он до вас дойдёт. Не этот, что в земле, — этот в сердце. Но дойдёт. Ждите.

И пошёл обратно — к своим, к теплу, к Нине, к освобождённому Киеву, к тому редкому фронтовому счастью, когда все твои пока живы и можно один вечер просто порадоваться.

* * *

Но Корнев знал — той холодной, знающей частью мозга, — что радость эта недолгая. Что немец, потеряв Киев, не смирится сразу. Что он соберёт силы и ударит в ответ — скоро, в ноябре же, юго-западнее, под Житомиром, и крепко ударит, и отобьёт назад часть с таким трудом взятого, и снова нависнет угрозой над Киевом. Что зверь с перебитым хребтом ещё силён в челюстях и огрызается страшно.

Он знал это — и не омрачал своим знанием праздник. Пусть порадуются. Заслужили. А о том, что зверь ещё огрызнётся, он скажет, когда придёт время, — и встретят они этот огрызок готовыми, и устоят, потому что Киев немец назад уже не возьмёт, как не взял назад Харьков. Корнев это знал твёрдо. Перелом был необратим. Дальше — только агония зверя, долгая, кровавая, опасная, но — агония. Назад дороги ему не было.

— Доктор, — сказал Гордеев, вышедший следом на ночную улицу. — Чую, не радуешься ты до конца. Знаешь чего-то опять, да? Про немца? Огрызнётся он?

— Огрызнётся, Степан Игнатьич, — не стал скрывать Корнев. — Скоро. Под Житомиром ударит, отобьёт кое-что назад, к Киеву полезет. Будет тяжело — в декабре. Но Киев не отдадим. Удержим. А по весне — снова погоним, до самой границы. — Он посмотрел на старого сибиряка. — Только ты пока не говори никому. Пусть праздник доживут спокойно. Завтра война, послезавтра Житомир этот. А нынче — пусть радуются. Один вечер.