— Не скажу, — кивнул Гордеев. — Это ты верно. Пусть нынче радуются. — Он постоял рядом, глядя на звёзды над Киевом. — Тяжело тебе, доктор, — сказал вдруг тихо. — Знать наперёд, что завтра опять кровь, а молчать, чтоб люди вечер дожили. Это, я думаю, потяжелей, чем раненых таскать. Душу-то рвёт.

— Рвёт, — согласился Корнев. — Но это моя ноша, Степан Игнатьич. Я её принял, когда остался. Знать — и нести. И давать людям веру в рассвет, придерживая при себе знание про то, какой ценой этот рассвет ещё дастся. — Он усмехнулся невесело. — Зато рассвет-то — будет. Это я знаю точно. И это знание — оно перевешивает. Ради него и несу остальное.

Они постояли вдвоём под киевскими звёздами — военврач из будущего и старый сибиряк, единственный, кто два года нёс его тайну. А над освобождённым Киевом стояла холодная ноябрьская ночь, и где-то юго-западнее немец уже собирал силы для контрудара, и впереди был тяжёлый декабрь, и Житомир, и зима. Но перелом был позади. Необратимо. И это было главное.

— Пойдём в тепло, доктор, — сказал наконец Гордеев. — Нина, поди, заждалась. Иди к ней. Это тебе теперь — самое то лекарство. От всего твоего знания тяжёлого. Живой человек, что любит. Лучше нету.

И Корнев пошёл к Нине, к своим, к теплу — дожить спокойный вечер, прежде чем снова начнётся война. А Киев лежал вокруг — освобождённый, разрушенный, живой, — и зализывал двухлетние раны, и не знал ещё, что ему предстоит пережить декабрьскую тревогу, но что немца назад он уже не пустит. Перелом был позади. И Киев это знал — всем своим древним, израненным, выстоявшим сердцем.

* * *

Зверь огрызнулся в середине ноября — как Корнев и знал, юго-западнее Киева, под Житомиром, и огрызнулся страшно.

Немец, потеряв древнюю столицу, не смирился. Он подтянул свежие танковые дивизии — отборные, полнокровные, с новыми «пантерами» и «тиграми» — и ударил во фланг рвущемуся вперёд наступлению, в основание киевского выступа, рассчитывая срезать его и вернуть Киев. И удар этот, отлично подготовленный, умный, в исполнении мастеров своего дела, поначалу удался: немец прорвал, смял, покатился вперёд, отбил назад Житомир, Коростень, другие с таким трудом взятые города — и навис над Киевом снова, угрожая отобрать только что отвоёванное.

Для войск это был тяжёлый удар — и не только военный, а душевный. Только что взяли Киев, гремел салют, казалось — всё, погнали немца совсем, бесповоротно. И вдруг — он бьёт в ответ, и мы пятимся, и отдаём города, и снова к Киеву подступает угроза. После праздника — откат. После салюта — отступление. Это било по духу больнее, чем по фронту.