Он уехал в ночь. А Корнев остался у балки, под огромными степными звёздами, и думал коротко: вот и Лагода рядом снова. И Майнхард рядом. Все нити сходятся сюда, в эту степь, к этому лету. Война затягивает узлы. Осталось три дня.

* * *

Третьего и четвёртого июля тишина стала невыносимой.

Она звенела так, что ломило в висках. Все знали — вот-вот. Разведка докладывала о выдвижении немецких войск на исходные; небо гудело от немецких самолётов-разведчиков; на той стороне, за нейтралкой, угадывалось движение огромных масс — танковых, моторизованных, изготовившихся к броску. Корнев ходил по своим пунктам, проверял в десятый раз готовность, не находил себе места — не от страха, а от той особой тоски знающего, что ждёт начала беды, которую видит, как на ладони.

А в ночь на пятое июля случилось то, что Корнев знал из книг, — и всё равно пережил как чудо.

Поздним вечером четвёртого в полосе соседей наша разведка взяла «языка» — немецкого сапёра, посланного разминировать проходы перед атакой. И сапёр на допросе показал: наступление начнётся на рассвете пятого июля, в три часа. Войска уже на исходных. Им роздан паёк и шнапс. Атака — в три ноль-ноль.

Весть полетела по инстанциям. И наше командование приняло дерзкое, выверенное решение, к которому готовилось загодя: не ждать немецкого удара, а упредить его. За считаные минуты до немецкого срока обрушить всю накопленную артиллерию на изготовившиеся к броску, скученные на исходных немецкие войска — артиллерийскую контрподготовку.

Корнев знал об этом наперёд. И всё же, когда в глухой предрассветный час — ещё до немецкого срока — вся наша артиллерия на десятки вёрст ударила разом, он вздрогнул всем телом.

Земля застонала. Небо на западе вспыхнуло сплошной пульсирующей зарёй, и грохот встал такой, какого Корнев не слышал за всю войну, — не отдельные разрывы, а сплошной, нутряной, перекатывающийся рёв тысяч орудий, бьющих залпами. Степь дрожала. В балке с вербняка сыпалась роса. Бойцы повысыпали из укрытий, смотрели на запад, на эту встающую огненную зарю, и кто-то крестился, кто-то орал что-то восторженное в общий рёв, и Гриша, прибежавший к балке, орал Корневу в ухо, и Корнев не слышал слов, но видел по лицу: наши! Наши первыми вдарили! Не ждём — сами бьём!

— Контрподготовка! — прокричал Корнев в ответ, наклонившись к самому уху сына. — Мы упредили! Бьём по нему, пока он на исходных стоит, скученный! По его пехоте, по танкам перед броском!

Гриша сиял в зареве, как мальчишка на фейерверке, и Корнев на миг позволил себе тоже — просто порадоваться: что не лежим, не ждём с дрожью, как в сорок первом, а бьём первыми, дерзко, по науке. Что научились. Что выросли.