— Захаров, — Корнев и вправду обрадовался, узнав. — Живой! Выходился! Я ж тебя тогда только из острого вырвал, а дальше — на волю божью да на твоё молодое сердце. И вот — стоишь. Воюешь. — Он оглядел танкиста врачебным глазом. — Ожоги-то как? Тянут? Рубцы не мешают?

— Тянут, — усмехнулся Захаров обезображенным лицом. — Особенно по холоду. И рожа вон какая стала — детей пугать. Да чёрт с ней, с рожей. Главное — руки-ноги целы, воюю. Только теперь не в танке — в танк меня после ожогов комиссовали, боюсь огня теперь, чего скрывать, горел уж больно страшно. В пехоту пошёл. Тут вот, на плацдарме. — Он помрачнел. — Хотя огня и тут хватает. Гори оно всё.

И эта встреча — обожжённого танкиста, спасённого летом и воюющего теперь осенью на днепровском пятачке, — была Корневу как глоток воды. Потому что среди всей этой смерти, среди тех, кого не довёз и не вывез, вот он стоял — живой, спасённый, вернувшийся. Доказательство, что «по одному» — не зря. Что вырванный из острого летом живёт и воюет осенью. Что капля за каплей складывается во что-то.

— Слушай, Захаров, — сказал Корнев, и в голову ему пришла мысль. — Раз ты огня теперь боишься, а человек ты толковый и битый… Не пойдёшь ко мне? Не в санитары — старшим над эвакуацией. Мне до зарезу нужен толковый командир, чтоб переправу раненых на тот берег наладил, чтоб лодки выбивал, момент ловил, людей вывозил. Это не геройство в атаке — это вывезти спасённых, чтоб не помирали тут в ожидании. Тоже фронт, и важный. Возьмёшься?

Захаров посмотрел на него — и в обезображенных ожогами глазах что-то блеснуло.

— Вывозить раненых, — медленно сказал он. — Чтоб не помирали, дождавшись… — Он кивнул, и кивок был твёрдый. — Возьмусь, доктор. С радостью возьмусь. Меня ж вы вывезли когда-то — теперь я других повывожу. Должок отдам. — Он усмехнулся. — И от огня подальше, чего греха таить. Лодка — она по воде, не горит. Беру.

И с того дня лейтенант Захаров наладил на плацдарме эвакуацию — выбивал лодки, ловил ночные часы, когда огонь стихал, грузил и вывозил спасённых на тот берег, и делал это с той дотошной, злой обстоятельностью человека, который сам когда-то ждал спасения и знает ему цену. И раненые на плацдарме стали умирать реже в ожидании переправы — потому что Захаров их вывозил. Ещё одна капля. Ещё один спасённый, ставший спасающим. Огонь от свечи к свече.

* * *

К концу второй недели плацдарм перестал быть пятачком.

Ценой страшных усилий, страшной крови, ночь за ночью переправляя через простреливаемую реку людей, орудия, наконец и танки на паромах, — плацдарм расширили. Соединили с соседними, такими же кровью добытыми пятачками. Отодвинули немца от реки, отбили у него прибрежные кручи, вгрызлись в его оборону. И то, что начиналось как горстка на песке под обрывом, стало настоящим плацдармом — таким, с которого можно было уже не обороняться, а наступать.