Я задумался.

— Это всё хорошо, конечно, но попасть в имперский реестр дело не самое простое. Я как-то пытался в прошлом месяце получить разрешение, чтобы разузнать об одном человеке из столице, так мне такое количество требований выкатили, что проще было махнуть рукой на эту затею и заняться другими делами. Другое дело, что сейчас можно поговорить с комендантом и получить разрешение намного быстрее…

— Да бросьте, босс! — Лиса лениво махнула рукой. — Делов-то на полчаса. Смотаюсь туда сегодня вечером и полистаю эту книженцию. Авось чего и найду.

— Это каким, интересно, образом?

— Да там у них Петька Жирный в ночную смену сидит. Знаете такого?

— Нет.

— И не надо, босс. Петька — мужик специфический. — Лиса хихикнула в ладонь. — Тридцать восемь годков ему, а с бабами не сложилось. Морда страшная, характер дурной, девки от него шарахаются. Так что если к нему явится барышня, которая сама заговорит, сама улыбнётся и сама ресничками похлопает, Петька сразу же и поплывёт. Он и про устав забудет, и про реестр, и про то, как его самого зовут.

И вот мимо этого чудика я не смог пройти, когда мне было нужно? Позор тебе, Артёмка. Позорище.

Тем временем Лисичка деловито продолжила:

— Я, значит, заявлюсь к нему вечером, — продолжила Лиса деловито, — юбку надену покороче, вырез сделаю такой, чтобы у Петьки в голове щёлкнуло и больше не отщёлкивалось. Похлопаю ресничками вот так, — она хлопнула, для наглядности, и получилось у неё с таким нахальным размахом, что я невольно представил, как у бедного Петьки от этого хлопка валится челюсть. — Ойкну пару раз, мол, ой, дяденька, я заблудилась, ой, дяденька, у вас тут так строго, ой, дяденька, а можно водички. Петька меня внутрь и пустит, а пока он за водичкой бегает, я в этом вашем реестре всё, что надо, и посмотрю.

Она развела руками с видом фокусника, который только что вытащил кролика из шляпы и сам слегка удивился, насколько легко это получилось.

Я молча скрипнул зубами. Лет ей было от силы семнадцать, а её план предполагал юбку покороче, вырез поглубже и одинокого мужика на ночной смене, у которого с бабами не сложилось последние тридцать восемь лет.

Где-то внутри у меня поднялось совершенно неуместное, но очень знакомое чувство — то самое, с которым нормальный отец смотрит на дочь, собравшуюся на свою первую вечеринку в платье на два размера меньше и на каблуках на два размера выше, чем положено в её возрасте. Чувство было такое отчётливое, что я даже на секунду растерялся: своих-то детей у меня в этой жизни не было, и в прошлой, признаться, тоже не нажилось.