Очередной сгусток сорвался с ладони и шлёпнулся на брусчатку, расплескавшись огненной кляксой, от которой по щелям между камнями побежали тонкие ручейки пламени. Ладно, вопросы моды пока отложим в сторону. Для начала хорошо бы дожить до момента, когда они станут актуальны.

«Господин Морн, вы пережимаете всё ядро целиком. Оценку вместе с огнём. Это как если бы вы наступили на все шланги разом и удивлялись, почему вода хлещет из того единственного, который вы не придавили.»

«И что с этим делать⁈»

«Тоньше работайте! Я чувствую, откуда идёт поток. Он бьёт из канала слева от основного, буквально в пальце от него. А вы сейчас пережимаете всё разом, и Оценку, и огонь, и всё остальное, что там у вас есть. Поэтому и не работает. Вам нужен один конкретный участок, источник утечки, только он, всё остальное отпустите.»

Юморист, блин… Говорит «тоньше», когда у меня рука горит до локтя, рукав догорает, а через двор к нам шагает стражник, которому через тридцать шагов предстоит увидеть то, о чём он к обеду расскажет всем сослуживцам.

Те расскажут знакомым из Нижнего города, те передадут в Верхний, и к вечеру каждый второй в Сечи будет чесать затылок и задаваться вопросом, откуда у молодого Морна с его жалким даром Оценки вдруг взялась такая огненная мощь.

Ведь одно дело мелкие сгустки пламени, которые я и раньше мог точечно швырнуть. Их любой маг с минимальным резервом способен слепить на коленке. И совсем другое — когда из руки рекой льётся настоящий адский огонь. Такое народ запоминает.

А кто-нибудь посообразительнее вспомнит, что Морны — старый огненный род, сложит два и два, и мой главный козырь, о котором пока не знает ни одна живая душа, перестанет быть козырем ещё до того, как я научусь им пользоваться.

Я всё это прекрасно понимал. Как и то, что Себастьян прав и пережимать нужно тоньше.

Проблема была в том, что тоньше я не умел. Всё, на что меня хватало — это давить на канал целиком, со всей дури, как рукой зажимаешь кровоточащую рану, когда под рукой нет бинта. А кот требовал работать пинцетом, причём таким, которого я в руках никогда не держал, и работать им предстояло в темноте, на ощупь, с горящей до локтя конечностью и стражником в двадцати шагах за спиной.

«Левее. Ещё левее. Да-да, вот здесь!»

И я нащупал. Помогло какое-то новое ощущение на стыке Оценки и кошачьего восприятия, которому, вероятно, даже названия пока не придумали. Через него я почувствовал тонкий горячий ручеёк, бьющий из щели в стенке канала, похожий на струю пара из трещины в трубе. Я мысленными сжал его пальцами и стиснул, как смог.