Боль ударила изнутри наружу, будто раскалённую спицу протянули от ядра до кончиков пальцев. Следом по позвоночнику прокатилась волна такого густого жара, что перед глазами поплыли чёрные пятна, и пришлось вцепиться в стену свободной рукой, чтобы не сложиться на брусчатку на глазах у стражника, который был уже шагах в пятнадцати и заметно прибавлял шаг.

Зато пламя на руке дрогнуло, мигнуло пару раз, как лампа перед тем как перегореть, и медленно погасло.

Я стоял, привалившись к стене обеими руками, и дышал через стиснутые зубы, пережидая, пока мир вокруг перестанет мягко покачиваться. В солнечном сплетении пульсировала глухая тягучая боль, похожая на ту, что бывает после хорошего удара под дых, когда вроде бы всё на месте, а вдохнуть полной грудью получается только через раз.

Правая рука выглядела, мягко говоря, интересно: рукав сгорел до плеча, на коже ни ожога, ни покраснения, зато алая ветка рядом с бледно-золотистым узором Оценки стала заметнее и чётче, будто кто-то обвёл её свежей краской. Бочка у стены догорала сама по себе, тихо и деловито потрескивая, и от неё тянулся такой густой дымок, что не заметить его мог только слепой.

Стражник слепым не был. Он остановился в пяти шагах, окинул взглядом бочку, дымок, меня с голой рукой и обгоревшим рукавом, кота, который сидел с невозмутимой мордой посреди всего этого безобразия, и спросил с усталым раздражением человека, которому до конца смены оставалось совсем чуть-чуть и которому очень не хотелось заполнять никаких рапортов:

— Ну и откуда пожар?

Дар сработал на автомате, привычно считав мужика за долю секунды: подозрительность на четырнадцати, усталость на семидесяти одном. Ему было настолько плевать на всё, что не являлось его кроватью, что я мог бы стоять перед ним целиком охваченный пламенем, и он бы, наверное, просто попросил отойти от деревянных построек.

— Это мой фамильяр чихнул, — невозмутимо сказал я.

Себастьян медленно повернул голову, посмотрел на меня, а через связь полыхнуло таким возмущением, что я на секунду напрягся, не загорится ли у меня и вторая рука тоже.

Но кот был профессионалом. Так что спустя несколько мгновений справедливого негодования, золотые глаза прищурились, а по связи пришло короткое: «Ну лаааадно, господин Морн… но это в первый и последний раз».

А дальше Себастьян повернулся к стражнику, сморщил нос, потряс головой и чихнул. По-настоящему, с огоньком, выпустив из пасти аккуратный клубок пламени, который разлетелся весёлыми искрами по брусчатке. А потом повернулся к стражнику и выдал такое виноватое жалобное «мяу», настолько нелепое для боевого фамильяра высшей категории, что мне пришлось прикусить язык, чтобы не заржать.