Но когда мальчик внизу делал сухой судорожный вдох, что-то во мне вздрагивало в ответ. Когда его тонкое запястье слабо шевелилось на простыне, у меня сжимались пальцы, которых у меня сейчас не было. Я чувствовал его боль, его жар, его слабость, как чувствуешь жар от костра, стоя в десяти шагах: огонь горит не в тебе, но кожа всё равно краснеет.

Да и лицо у мальчика было какое-то знакомое.

Я всматривался в него сверху и не мог отделаться от ощущения, что знаю его. Не по памяти, не по фотографиям, которых в этом мире отродясь не водилось, а как-то глубже. Скулы, линия подбородка, разлёт бровей — всё это я видел каждый день, когда приходилось бриться перед мутным медным зеркалом в лавке Надежды. Только сейчас те же самые черты были моложе, чище, без складок у рта и без хмурой тяжести во взгляде.

Мальчик повернул голову на подушке. Повернул слабо, в сторону окна, за которым было синее-синее небо, такое, какое бывает в начале зимы, когда воздух вымораживается до стеклянной прозрачности. По карнизу прошла ворона, повернула голову к стеклу, покосилась на мальчика жёлтым глазом и улетела. У мальчика дёрнулась какая-то мышца на виске. Кажется, он попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло.

— Мам… — прошептал он сухим, ломающимся шёпотом. — Мама…

Никто не пришёл.

Мальчик закрыл глаза, а в следующее мгновение по его щеке медленно сползла слеза. Было видно, что это не из жалости к себе, а просто тело сдалось и перестало сдерживаться. У него не осталось сил даже на то, чтобы не плакать. И пока эта слеза ползла от уголка глаза к виску, у меня наверху свело горло так, будто это я сам не мог её удерживать.

А потом стена напротив кровати начала меняться.

Сначала я даже не понял, что именно вижу. Обычные голубые обои в мелкий рубчик на мгновение потеряли резкость, как будто кто-то провёл мокрой ладонью по акварельному рисунку. Потом голубое потекло, смешалось, и на его месте проступила тёмная, густая рябь, фиолетовая по краям и совершенно чёрная в центре. Рябь загустела, уплотнилась и замерла, превратившись в провал, который висел на месте стены так же спокойно и уверенно, как будто имел на это полное право. Из него не тянуло ни теплом, ни холодом. Он вообще ничем не пах. Он просто был.

И из этого провала вышла фигура.

Тёмная бесформенная мантия до пола, скрывающая и плечи, и руки, и всё, что могло бы подсказать, кто перед тобой. Капюшон надвинут так низко, что вместо лица была только чернота. Движение ровное, размеренное, без единой лишней секунды, как у того, кто точно знает, куда идёт и зачем. На груди, под тканью мантии, угадывался плоский предмет на перевязи. Руки в перчатках.