Этому в Академии не учили и, насколько я понимал, учить не собирались. Программа была выстроена под личный рост. Личный ранг, личная техника, личный результат на экзамене. Учились там и аристократы, и дети купцов, и ссыльные, и бастарды из обедневших родов — но на всех работал один и тот же подход: каждый сам по себе и каждый за себя.

Командной работе местные ребята начинали обучаться уже после Академии, когда выпускник, нацепив новенький значок мага, приходил в ватагу, и опытные ходоки принимались учить его настоящему делу. Учили на ходу, в Мёртвых землях, под крики старшего и под вой тварей. Кто быстро схватывал, тот через пару вылазок начинал приносить пользу. Кто не схватывал или не успевал схватить, тот навсегда оставался в Мёртвых землях.

И вся эта система казалась мне настолько дикой, что я даже не сразу находил слова, чтобы её описать. Империя тратила годы и деньги на то, чтобы вырастить мага, выдать ему значок и отправить в ватагу, где его с высокой вероятностью прикончат в первые несколько сезонов.

При том что стоило бы всего лишь обучить его работать в паре ещё в стенах Академии, и выживаемость выросла бы в разы. А вместо этого в каждую ватагу брали по одному молодому магу, который в лучшем случае успевал ударить раз, прежде чем его…

Мысль оборвалась сама собой, потому что шаги резко потяжелели, плечи налились так, будто к каждому привязали по ведру с водой, и додумывать что бы то ни было про Академию стало вдруг совершенно невозможно.

Последнее, что я отчётливо помнил, был поворот с главной улицы в переулок, где стояла лавка Надежды. Поворот я узнал по вывеске с жестяным жабником, которую сам же и купил месяц назад у какого-то пьяного жестянщика за четыре серебряных. Жабник на вывеске ухмылялся мне, как ухмылялся и всегда, только сейчас в его жестяной роже мне почему-то почудилось что-то понимающее, будто он уже знал, чем всё закончится, и молча ждал, когда я до этого конца доберусь.

Дальше было несколько шагов, которых я так и не вспомнил потом, как ни пытался. Я просто знал, что они были, потому что между поворотом и дверью лавки какое-то расстояние мне всё-таки пришлось пройти. Но в памяти этот отрезок остался белым пятном, и единственное, что я вынес из него, было ощущение, что улица подо мной слегка проседает при каждом шаге.

Потом была дверь.

Я навалился на неё плечом, колокольчик над притолокой жалобно звякнул, и в нос мне ударил знакомый запах трав. Надежда стояла за прилавком, в рубашке Марека, которая была на три размера велика ей, сползала с одного плеча и рукава которой были закатаны до локтей. В руках у неё был какой-то корешок и нож. Она повернула голову на звук колокольчика и посмотрела на меня.