Сбоку потянуло холодом, и в следующее мгновение кулак Серафимы впечатался мне в плечо. Рёбра немедленно отозвались такой знакомой волной, что я протяжно застонал и прикрыл глаза. Метко бьёт, зараза такая…

— Серафима! — ахнула Надежда, отшатнувшись от кровати и торопливо запахнув ворот обеими руками. — Ты чего творишь⁈ Он же только очнулся!

— Вот именно, — ровно сказала Озёрова. — Пять минут назад умирал у тебя на руках, белый как простыня. А теперь, ты глянь на него, уже успел и разрез твой прощупать взглядом до самого пупка, и шутку сочинить, и на продолжение напроситься. У помирающих, Надь, глаза так не горят. И язык так не подвешен. Притворщик хренов.

— Да я ж не глазею, — обиженно подал я с подушки. — Я всего лишь добросовестно слежу за пальцем, как меня и попросили. Это палец сам так двигается, я тут ни при чём.

— Ага, — ровно сказала Серафима. — Знаю я, за чем именно ты там следишь.

— Симушка, — примирительно вступила Надежда. — Ты погоди кулаками-то махать. Раз у мужика после такого жара глаза туда смотрят, куда они по природе смотреть должны, значит, организм работает правильно. А значит, что наш Артём идет на поправку. Тут радоваться надо, а не ревновать.

— Угу, — сухо сказала Серафима. — Я прям счастлива.

— Да ты пойми, они же все такие. Все без исключения. Мой покойный свёкор, упокой его душу, и тот на смертном одре ещё умудрился служанке комплимент отвесить. Так что смотреть-то пусть смотрят, не убудет. Главное, чтоб руки при себе держали. А руки, — она покосилась на меня и чуть прищурилась, — руки у него пока вон, одна перевязанная, вторая под одеялом. Так что и ревновать нечего.

— Спасибо, Надь, — сказал я в потолок. — Утешила.

— А ты помолчи пока, — посоветовала она. — Лежи и наблюдай за пальцем. Раз так хорошо получается.

— Бра-а-атан!!! — с другой стороны внезапно возник Сизый и ткнулся клювом мне куда-то в район шеи. — Ну ты это, ты… я же уже попрощаться успел! Сижу над тобой, а ты белый лежишь, не дышишь почти, и я такой — всё, братан, отходит! А внутри прям… ну, короче, щемит, понял? Щемит, и всё тут! Я ж мужик вообще, я не плачу никогда, а тут прям это самое, слеза сама пошла!

— Сизый, — страдальчески сказала Надежда.

— Чё?

— А ты не слишком драматизируешь, милый?

— Я ж радуюсь! — он снова сунулся ко мне носом и чуть не запрыгал на месте. — Братан, ты скажи — жрать хочешь? Я принесу. Тебе чего? Мяса? Бульона? У Парфёныча утром барана зарезали, я мигом сгоняю! А если нет, то, слушай, ты не помирай пока, а? Я три раза попрощаться успел, а это знаешь как выматывает? Один раз вслух попрощался, два раза мысленно, я уже Мареку речь сочинил, трогательную такую, со слезой, сам чуть не заплакал, когда репетировал, и тут ты глаза открываешь…