— Сизый, — вздохнула Серафима.

— Чё?

— Замолчи, пожалуйста…

В голосе Озёровой прорезалась та самая нотка, от которой Сизый обычно начинал искать, куда бы спрятаться. Прятаться в этот раз было некуда, так что он просто захлопнул клюв, прижал перья и сел на табурет с видом глубоко оскорблённой птицы. Табурет под ним жалобно охнул, вошёл в положение и решил пока не разваливаться.

Секунд пять в комнате стояла тишина. Потом Сизый не выдержал и пробормотал себе под клюв:

— У меня, между прочим, тоже нервы…

На это уже никто не ответил.

Серафима подошла с другой стороны, обошла кровать и остановилась у изголовья. Камзол на ней был застёгнут, как всегда, под самое горло, волосы распущены по плечам, и пара прядей спереди привычно прикрывала уши.

А вот выражение лица у Озёровой былое такое, будто вообще ничего страшного не произошло. Я отлично знал её эту манеру: чем паршивее было у Серафимы внутри, тем холоднее она держалась снаружи.

Она постояла секунду, глядя на меня сверху вниз, после чего положила прохладную ладонь мне на лоб.

И вот тут я едва не застонал от облегчения.

Ладонь у Серафимы была не просто холодной. Она была той самой температуры, которую криомант выдаёт осознанно, когда ему надо не морозить, а лечить. Ровный, приятный холод, который тут же прошёл сквозь кожу, спустился в виски и выжал оттуда ту тупую тяжёлую боль, что сидела у меня за правым глазом. За пару секунд мир слегка перестал плыть, в голове чуть прояснилось, и даже жар где-то в солнечном сплетении, казалось, немного притих.

Я медленно выдохнул сквозь зубы.

— Сим, — хрипло сказал я. — А может, ты разденешься и ляжешь рядом? Мне сейчас под боком большая льдышка очень бы не помешала.

— Да молчи уже… идиот.

Сказано было холодно, в её фирменной манере. Только слово «идиот» у неё прозвучало так, как у других девушек звучит «родной». Я ухмыльнулся про себя и решил пока попридержать язык. По крайней мере, до следующего удачного момента.

— Надь, — пробормотал я, не открывая глаз. — Если меня ещё когда-нибудь таким жаром накроет, ты сразу Серафиму зови. Ну её, всю твою алхимию.

— Бессовестный, — сказала Надежда без особой укоризны. — Я тут, между прочим, с утра над тобой травы мешаю.

— И я тебе за это очень благодарен. Как и за небольшое представление…

Кулак Симы во второй раз за утро впечатался мне в плечо, аккурат в то же место, что и в первый.

— Серафима! — ахнула Надежда. — Ну хватит уже его бить! Он и так еле живой лежит!

— Еле живой, а всё равно пялится! — невозмутимо сказала Сима.

— Ну пялится, так и что с того? Все мужики пялятся, это ж их природа. Что теперь, каждого в плечо бить?