— Понял, дед.

— Вот и славно. А теперь иди, устал я что-то. Посплю…

Родион тихо вышел из спальни и прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь. В коридоре он задержался на мгновение, прислушиваясь, как старик за дверью тяжело повернулся на подушках и что-то пробормотал себе под нос, уже засыпая. Только потом Родион медленно пошёл к себе, и всю дорогу до своей комнаты в голове у него снова и снова прокручивался разговор с дедом — каждое слово, каждая пауза, каждая интонация, которую старик вкладывал в свои наставления.

И получилось так, что этот разговор оказался их последним. Через три дня деда не стало. Ушёл он тихо, во сне, так, как сам всегда и хотел уйти, — без мучений, без долгой агонии, без последних слов, над которыми потом вся семья годами ломала бы головы. Просто закрыл глаза вечером, а наутро его уже не разбудили.

После похорон жизнь Родиона понеслась таким бешеным ходом, что о поездке к Искре он если и вспоминал, то мельком, между всеми остальными заботами. На молодого наследника Великого Рода в двадцать лет обязанностей и так было навалено по самое горло, а после смерти деда отец и вовсе стал посылать его по родовым делам едва ли не каждую неделю. То объехать дальние земли и проверить арендаторов, то представлять Морнов на приёмах в соседних Домах, то провести смотр гвардии, то разобрать очередной спор между управляющими. Каждое такое дело требовало его личного присутствия и съедало по неделе, а то и по две.

И так оно всё и тянулось месяц за месяцем, без остановок и без передышек, пока в один из вечеров Родион, возвращаясь из очередной дальней поездки, не поймал себя на том, что с того самого разговора в дедовой спальне прошёл уже почти целый год, а он за всё это время даже не притронулся к сборам в дорогу.

В тот же вечер Родион поднялся в отцовский кабинет, попросил благословения на поездку и объявил управляющему, что уезжает на неопределённый срок. Следующий месяц ушёл на сборы. Родион передал все текущие дела родовой канцелярии, собрал снаряжение для долгой зимней дороги, а в качестве подарка для Искры выбрал старый неказистый перстень деда.

Перстень этот в деньгах стоил совсем немного и на свету почти не блестел, зато в нём была вся история рода Морнов. Сам дед носил его в походах, прадед — в долгих переговорах с соседними Домами, а прапрадед, по семейному преданию, расплавил на нём самую первую каплю родового огня. Родион ещё раз повертел перстень в пальцах, убрал его в потайной карман седельной сумки и на следующее утро тронулся в путь.

Выехал из поместья один, как и велел дед в том последнем разговоре, никого с собой не взяв, даже личного слуги, которого отец в последний момент всё-таки предложил отправить с ним за компанию.