Эту цену платили все немолодые огневики его уровня, включая его собственного отца. В последние годы тот перед сном втирал в руку травяное масло и подолгу сидел у камина, потирая ладонь о ладонь, как греются у остывающей печи старики. Тогда Родион не понимал, что с ним. Теперь не только понимал, но и сам по вечерам доставал из ящика стола такой же пузырёк и растирал предплечье тем же самым неторопливым движением, которым это делал отец.

Тридцать лет назад, когда он спускался с перевала от башни Искры, ничего этого в нём не было.

Тело у молодого Родиона было другим. Лёгкое, горячее, с только что вставшим родовым огнём, который гудел в груди как молодой котёл под хорошей тягой. Оно ещё не знало ни усталости, ни цены, которую предстояло за эту тягу платить.

И этот двадцатиоднолетний щенок сидел сейчас в голове у Родиона и смотрел оттуда на своего постаревшего двойника — с тем особенным самоуверенным выражением, с каким только молодые умеют смотреть на старших.

Без уважения к возрасту, без скидки на прожитые годы, без готовности принять чужой опыт на веру. Молодые всегда уверены, что они правы. Молодые всегда знают, как надо. И если вдруг что-то в жизни старшего сложилось не так, как молодые себе представляют, — значит, старший где-то свернул не туда, а уж они сами, когда доживут до его лет, таких ошибок уж точно не повторят.

И сейчас этот самоуверенный щенок требовал у Родиона отчёта. За все прожитые годы, за каждую ошибку, за каждый ложный поворот, за всё, что старший успел наворотить с того самого спуска с перевала и до этого кабинета.

Тогда, спускаясь с горной тропы, молодой Родион совершенно об этом не думал. Он ехал вниз и твёрдо знал, что прав. Что судьба лежит в его собственных руках. И что провидица с потухшими узорами на щеке — просто старая женщина, которой нечем занять долгие горные зимы, кроме как пугать гостей.

И молодой Родион усмехнулся. Твёрдо и уверенно, как усмехается любой щенок в свои юные годы, когда весь мир ещё не успел объяснить ему, что он по этому поводу думает.

Родион попробовал повторить эту усмешку сейчас, из тёплого кабинета, одними уголками губ, но… не получилось. Губы сложились не туда, не под тем углом, и вместо прежней твёрдой усмешки вышла вымученная гримаса, которую Родион поспешил убрать с лица, пока она не застыла.

— Каким же ты был дураком, — прошептал Родион. — Молодым, наивным, самоуверенным дураком…

Причём не от недостатка ума, его как раз было в избытке. А дураком он был от той особой юношеской уверенности, которая поднимается в крови вместе с первым настоящим огнём и убеждает мужчину в молодых годах, что он уже всё на свете знает, и в любом вопросе разбирается лучше любого старика, который пытается ему что-то сказать.