— Я… ничего не понял, — сказал он, и сам услышал, как предательски прыгает собственный голос на втором слове.

Искра поднесла кубок к губам, сделала маленький глоток и поставила его обратно на стол, не глядя на гостя. Ответила спокойно, почти буднично, будто Родион спросил её, который сейчас час:

— Поймёшь, Морн. В своё время поймёшь. Всё поймёшь до последнего слова, как я тебе его сегодня сказала. Только за это понимание рассчитываться будешь всем, что у тебя есть. И ещё останешься должен.

Она подняла голову и посмотрела на него.

— А теперь иди. Коня накормить ничем не могу, сена у меня нет. Не обессудь.

Родион молча поднялся из кресла. Поклонился в пояс, как учил отец. Затем повернулся к двери и пошёл к выходу.

Он уже стоял на пороге, когда она заговорила снова, ему в спину. Голоса не повысила, но Родион услышал каждое её слово так отчётливо, словно она стояла в двух шагах и говорила ему прямо в ухо.

— И последнее, Морн. Запомни хорошо, а лучше впечатай в себя так глубоко, чтобы через двадцать лет помнилось так же ясно, как сейчас. Когда придёт срок, ты сам всё поймёшь. Поймёшь, что по-другому нельзя. Что ставки слишком высоки, что выхода не осталось, и что твоя рука — единственная, которая ещё может всё исправить. В этот час не жалей его, Морн. Не дрогни, не отступись, не оглянись. Подними руку один раз, один раз опусти, и покончи с этим. Потому что если ты в этот час дрогнешь, если пожалеешь собственную кровь и оставишь его жить — будет такое, по сравнению с чем и гибель рода покажется тебе лёгкой долей. Запомни это, Родион. Крепко запомни.

Родион стоял в дверях, не оборачиваясь, а внутри у него всё медленно затвердевало холодное, брезгливое отторжение. Поднять однажды руку на собственного, ещё не рождённого сына, на свою же кровь, которой он в глаза не видел и о которой до этого часа даже не думал.

Он попробовал примерить это к себе, как примеряют задуманный удар перед боем, и не сумел. Где-то внутри у него глухо стояло простое и твёрдое «нет», которое с места было не сдвинуть.

И тогда всё остальное, сказанное Искрой в этой комнате, село у него в голове под совсем другим углом. Если вся её страшная сила, все её тёмные пророчества про великие пути и гибнущие рода в итоге сводились к одному, к уговариванию будущего отца однажды зарезать собственного сына, то и вся цена этим пророчествам была ничтожной.

Родион никогда не верил в предсказания. Человек сам лепит себе жизнь своими руками, своей головой и своим упрямством, и всё, что в этой жизни с ним случается, случается по его же вине или по его же заслуге. А слушать, как тёмная старуха расписывает его будущее на полвека вперёд и под конец указывает, когда и кого из собственной крови в этом будущем прикончить, было делом для слабых. А он, Родион Морн, слабым никогда не был.