Она сделала короткую паузу, и за эту паузу Родион успел отчётливо услышать, как в груди у него тяжело, глухо толкнулся собственный родовой огонь, будто услышал про себя и подался навстречу.

— А если час пройдёт, а огонь в нём так и не очнётся — тот же мальчик вас и сожжёт. До последнего камня в родовом поместье, до последней строчки в родовых книгах. И имени вашего в Империи больше никто не вспомнит.

Родион слушал и чувствовал, как слова её оседают в нём тяжёлым свинцом. Он не задал ни одного вопроса, и не из почтения, почтение не сдерживает молодого самоуверенного огневика. Просто каждый возможный вопрос рассыпался у него в голове, не успев оформиться во что-то членораздельное.

Искра договорила, и в комнате сразу стало тише. Пламя в камине, всё это время горевшее высоко и ровно, медленно осело вниз и потянулось к хозяйке башни последним густым багровым языком. Он поднялся от углей, вытянулся вверх и беззвучно вошёл ей в приоткрытые губы. По горлу, от подбородка к груди, прокатилась обратная волна света, уходящая в тело.

Узоры на щеке начали гаснуть одновременно с ней. Оранжевый свет в них осел, подёрнулся пеплом и затих, вернув линиям прежний тусклый вид. Лицо Искры обмякло, плечи опустились, и вся она разом сделалась меньше, будто огонь, возвращаясь в камин, забрал с собой половину её роста.

Только теперь Родион понял, что всё это время сидел, не шевелясь, и что у него мелко подрагивают пальцы на подлокотнике кресла. Пришлось сжать их в кулак и медленно выдохнуть через нос, чтобы хозяйка башни не заметила его слабости.

Искра налила себе чего-то тёмного в глиняный кубок из такого же тёмного кувшина.

— Тяжелее всего будет не это, — сказала она, глядя в кубок, и голос её теперь звучал устало, как у простой старухи, засидевшейся у камина. — Тяжелее всего будет то, что ты не узнаешь, который путь. Узнаешь только тогда, когда менять уже будет поздно. Так что готовься жить в неизвестности долгие годы. Готовься ошибаться и не знать об этом, пока не станет слишком поздно.

Она поднесла кубок к губам, отпила и долго смотрела в темноту жидкости.

— И горький путь у мальчика будет, Родион. Горче, чем ты себе представляешь. Своя кровь прольёт его кровь, и своя же кровь его кровью и окупится. Тёплая рука обернётся холодной. Холодная — тёплой. Отдадут его туда, откуда не возвращаются, и оттуда он вернётся целым, когда возвращаться будет некому. Дом оставят одному, а войдёт в него другой. И войдёт не хозяином, а последним, кто успеет закрыть за собой дверь.

У Родиона внутри что-то сорвалось с резьбы, и он впервые за весь разговор открыл рот без разрешения.