— Зачем приехал, Морн?

Родион собрался с мыслями и ответил коротко, так, как ещё задолго до этой поездки решил для себя:

— Спросить, как привести род Морнов в число первых домов Империи. Тех, что сидят по правую руку от Императора и к чьему слову он прислушивается прежде всего.

Искра молча смотрела на него. И за эти несколько секунд Родион, привыкший выдерживать тяжёлые взгляды и дома, и при дворе, впервые в жизни почувствовал, что его сейчас пристально изучают.

— Это не твой вопрос, Морн, — холодно проговорила она, не сводя с него взгляда. — Этот ты сейчас проговорил языком, а в груди у тебя сидит совсем другой. Настоящий. Вот его и задавай, раз уж приехал. А о положении вашего рода при Императоре в своё время уже спрашивал твой отец. И сделал это настолько бездарно, что мне до сих пор зубы сводит от раздражения.

Родион снова открыл было рот, чтобы возразить, и тут же себя одёрнул. Дед ведь предупреждал, что с этой женщиной лучше не спорить.

Он помолчал, собираясь с мыслями. А ведь старуха права… настоящий вопрос сидел в нём с самых похорон деда, но произнести его вслух оказалось тяжелее, чем он думал.

— Смогу ли я при своей жизни пробудить у Морнов Истинный огонь. Я знаю, что кровь у нас подходящая. Знаю, что сил совладать с ним у меня хватит. И поэтому хочу услышать только одно — мне ли это достанется, или кому-то другому после меня.

Искра чуть склонила голову набок, будто что-то про себя решая, и в потухших серых узорах у неё на щеке на короткое мгновение проступил живой оранжевый свет, тут же снова скрывшийся под золой.

Затем она кивнула, неторопливо поднялась из кресла и так же неторопливо подошла к камину, остановившись к нему почти вплотную — настолько близко, что полы её длинного тёмного платья едва не касались раскалённых углей. Потом наклонилась над пламенем, вытянула над огнём обе сухие тёмные руки ладонями вниз и замерла.

Огонь в камине отозвался почти сразу. Ровное ленивое пламя, только что трещавшее как в любом обычном домашнем очаге, вдруг вытянулось вверх высокими тонкими лентами, перестало колыхаться на сквозняке и медленно, слой за слоем, налилось тяжёлым багровым цветом, какого Родион не видел ни в одном огне за все свои двадцать с небольшим лет жизни.

Воздух в комнате у него за спиной сгустился, потяжелел, и у Родиона заметно заломило в груди. Его собственный огонь узнал чужую работу и глухо дрогнул изнутри, как дрожит тихая вода в глубоком каменном колодце, когда высоко над землёй проходит далёкий грозовой раскат.

Искра долго стояла над пламенем, вытянув руки ладонями вниз, и взгляд её был прикован к одной точке где-то в самой глубине огня. Родион за это время успел медленно сосчитать про себя до десяти, потом ещё раз, и ещё, стараясь вести себя как можно тише, — сдерживая дыхание, замерев в кресле, отсчитывая удары собственного сердца, которые сейчас казались ему непозволительно громкими.