— Благодарю, Григорий Михайлович, — так же сухо ответил я. — Победа достигнута усилиями всего личного состава армейской группы.

— Без сомнения, — он кивнул, и в этом кивке была целая пропасть.

Он не мог не признать наш успех. Факты были упрямой вещью, но признать правоту моего метода, моей отчаянной ставки — значило перечеркнуть собственные принципы, свою осторожность. Этого он сделать не мог. И никогда не сделает.

— Материалы по итогам операции будут направлены в ваш штаб для обобщения, — сказал Штерн, делая шаг к отступлению.

— Как прикажете.

Он задержался на секунду, его взгляд снова встретился с моим. Никакой вражды. Никакого примирения. Холодная, чистая констатация: мы по разные стороны баррикады. Он — часть системы. Я — угроза системе, которую та вынуждена терпеть из-за моей эффективности.

— Удачи, товарищ Жуков в Москве.

— Служу Советскому Союзу, — автоматически ответил я.

Он развернулся и вышел. Отношения, и без того натянутые, теперь были окончательно и бесповоротно испорчены. Мы стали врагами. Вежливыми, соблюдающими субординацию, но врагами.

Почти одновременно с его отъездом, дежурный связист протянул мне узкую полоску телеграфной ленты — шифровка.

«Товарищу Жукову Г. К. От наркома внутренних дел СССР Берии Л. П. № 748/ш.»

Я прошел в свою часть блиндажа, разорвал конверт. Текст был лаконичным.

«Искренне поздравляю с выдающейся победой на Халхин-Голе. Ваша твердость и оперативная гибель японской агентуры в решающий момент боя подтвердили правильность выбранного курса на укрепление обороноспособности. Уверен, наше плодотворное сотрудничество и впредь будет служить на благо Родины. Жду дальнейших отчетов. Берия.»

«Оперативная гибель японской агентуры». Так он назвал ликвидацию диверсантов. «Наше плодотворное сотрудничество». Прозрачный намек на наш разговор в Москве. «Жду дальнейших отчетов». Приказ.

Штерн видел во мне выскочку, опасного нарушителя уставов. Берия — ценный актив, свою пешку в большой игре. Победа на Халхин-Голе не была конечной точкой. Она была лишь входным билетом на арену, где сталкивались не армии, а амбиции титанов.

Армия и НКВД. Ворошилов и Берия. И я, Георгий Жуков, со своим знанием будущего и волей к победе, который мог стать козырем в их противостоянии. И все зависело от того, как расценит мои усилия вождь.

Я медленно сложил и спрятал телеграмму в нагрудный карман. Что ж. Если я козырь, то постараюсь никогда не быть битым. И уж точно не позволю использовать себя в шулерском передергивании карт.

Поздний вечер того же дня

Чемодан лежал открытым на походной койке. Я неспешно укладывал немудреный скарб — белье, носки, запасную гимнастерку, бритвенный прибор, папку с черновиками доклада. Я не торопился. Времени было достаточно.