Сталин помолчал, давая мне понять подтекст, дескать, народная любовь — ненадежный союзник. Я был полностью согласен с вождем. Любовь народа вещь зыбкая. Оступишься, и она обернется своей противоположностью… Достаточно вспомнить судьбу Тухачевского.

— Теперь расскажите мне, — он сложил руки на столе, — как оно было… на самом деле. Без газетных восторгов.

Я начал доклад. Сухо, по-деловому, без прикрас. О прорыве, о риске, о встречном сражении, о потерях. Хозяин слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Лишь когда я упомянул о том, что бросил в бой последние резервы, его брови чуть дрогнули.

— Отчаянный шаг, — все также тихо проговорил он, когда я закончил. — Более чем отчаянный. Вы не боялись, что японцы все же прорвутся? Что вам не хватит сил?

— Боялся, товарищ Сталин, — признался я, — но боязнь проиграть была сильнее. Если бы мы отступили, мы бы потеряли больше. Инициативу, плацдарм и, в конечном счете, проиграли бы войну на этом направлении. Я предпочел рискнуть.

— Рассчитанный риск? — уточнил вождь.

— Единственно возможный, — ответил я.

Он медленно встал и прошелся по кабинету, его мягкие сапоги ступали почти бесшумно.

— Вы знаете, что говорят ваши недоброжелатели? — спросил Сталин, остановившись у карты мира. — Говорят, что вы — кавалерист старой закалки. Что вы не жалеете бойцов. Что ваша тактика — это тактика рубки, а не тонкой стратегической игры.

— В этом и заключалась тонкая стратегическая игра, товарищ Сталин. Японец, как и всякий сильный враг, понимает только силу. Я применил ту стратегию, которая помогла нам переиграть противника. И принесла результат.

— Результат… — вождь повернулся ко мне. — Да. Результат есть. Японцы надолго запомнят этот урок. — Он сделал паузу. — А вы? Какой урок вынесли из этого вы, товарищ Жуков?

Я понял, что это главный вопрос. Его интересовало не столько прошлое, сколько будущее.

— Я вынес убеждение, товарищ Сталин, что современная война — это война моторов, связи и управления. И что побеждает тот, кто действует быстрее, решительнее и не боится брать на себя ответственность. Даже самую тяжелую.

Хозяин смотрел на меня долго и пристально. Казалось, он взвешивает каждое мое слово, оценивает каждый жест, каждую подвижную черточку моего лица.

— Ответственность… — повторил Сталин. — Это правильно. Без ответственности не может быть настоящего командира. — Он вернулся к столу и сел. — Ваши предложения по реорганизации армии… вызвали споры и в Наркомате и на Политбюро. Очень большие споры.

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Но ваша победа… она придает им вес. И весьма значительный. — Хозяин снова взял в руки карандаш. — Вы доказали, что ваши методы работают. А в наше время это главный аргумент.