— Именно — из-за дочери. Для нее будет лучше, если она станет носить фамилию дедушки.

— С Алешой что-то случилось⁈ — придушенным голосом воскликнула она.

Что ей сказать? Правду? Да, только частичную. Достаточную для того, чтобы она сменила фамилию и свою и ребенка. А о том, что ее муженьку вышиб мозги его же подельник, этой красотке знать незачем.

— Алексей Сафронов был завербован вражеской агентурой, — жестко сказал я. — И теперь, для того, чтобы обезопасить себя и ребенка, вы должны не только разорвать свои отношения с ним, но и попросить своего отца помочь вам с отъездом куда-нибудь в тихое, неприметное место.

Я думал, Сафронова закатит истерику, но она взяла себя в руки. Кивнула сдержанно и вдруг развернула газету, лежавшую на небольшом столике в углу. Я заметил собственный фотопортрет на первой полосе.

— Вы ведь Жуков? — спросила она.

— Верно, — не стал отпираться я.

— Костя Симонов рассказывал мне о вас… Вам можно верить… И если уж сам комкор Жуков пришел, чтобы предупредить меня, дело серьезное.

— Более, чем вы думаете, Ольга Ивановна, — сказал я, вставая.

И в этот момент разжался звонок в дверь. Сафронова вздрогнула.

— Вы кого-нибудь ждете? — спросил я.

— Н-нет… Должна вернуться из магазина мама, но у нее ключи…

— Оставайтесь на месте! — приказал я.

Я сунул руку в карман и выглянул в прихожую. И вовремя. Домработница Дуняша как раз открывала дверь. Он едва успела отскочить, потому что створка вдруг резко распахнулась.

В квартиру ворвался какой-то тип. Он выдернул из-за пазухи пистолет. Не замечая меня, ткнул стволом в голову перепуганной старухи. Та охнула и свалилась на пол — то ли в обмороке, то ли от сердечного приступа.

— Эй, мужик, — негромко окликнул я злоумышленника. — Пушку-то брось.

* * *

Пока приехал милицейский наряд, пока я рассказал старшине о том, как повязал молодчика, ушло больше часа времени. Менты были в шоке о того, что преступника, ворвавшегося в квартиру известного профессора медицины, который пользует самого вождя, задержал сам комкор Жуков, так что в гостиницу меня доставили с почетным эскортом.

Вскоре я уже отдыхал в своем номере, в гостинице «Москва», глядя в окно на вечереющий город. На столе лежали свежие номера газет. Моя фотография, чуть размытая, смотрела на меня со страниц. «Герой Гражданской и Халхин-Гола»… Странное чувство — видеть собственное, но в то же время чужое лицо, превращенное в символ.

Воротников вошел с обычной чашкой чая и карамельками.

— Георгий Константинович, ваше имя у всех на устах, — не выдержал он и смущенно осекся.

Я ничего не ответил. Эта народная любовь была обоюдоострым мечом. Она возносила, но она же делала мишенью. И она приковывала внимание самого главного зрителя. Как по расписанию, раздался телефонный звонок. Адъютант снял трубку, вытянулся и, побледнев, протянул ее мне.