— Нет-нет, не скромничай, Георгий Константинович, — сказал Берия, улыбаясь своей знаменитой, обезоруживающей и пугающей улыбкой. — Разгром японцев… Подписание перемирия… В Древнем Риме ты бы въехал на колеснице, перед которой гнали бы пленных. Теперь никто не усомнится в твоей правоте, даже Штерн.

Он отпил из хрустального бокала, делая паузу, чтобы дать мне оценить подтекст.

— Авторитет на фронте — одно, — ответил я, тоже отпивая глоток «Киндзмараули». — А здесь, в тылу, я, порой, чувствую себя как на минном поле. Два покушения в поездах, молодчик с пистолетом в квартире Виноградова… Не слишком ли густо?..

Мой вопрос был с намеком. Берия поставил бокал, отщипнул ягодину от виноградной грозди.

— Густо, говоришь? — переспросил он с усмешкой. — Нет, Георгий Константинович. Не слишком. Государство — организм. И как всякий организм нуждается в гигиене. А мы, выявляя вредные для его здоровья элементы, очищаем его от них.

— И меня использовали, как приманку для таких элементов?

Нарком развел руками.

— Этот Сафронов тот еще тип был… — снова заговорил он. — Его отец, поручик царской армии, был ликвидирован органами ЧК в двадцать втором году. А сынок оказался падок на сантименты и слаб нервами. Им воспользовались.

— И кто им воспользовался? — спросил я прямо. — Кто стоит за «РОВС» здесь, в Москве?

Берия внимательно посмотрел на меня, будто оценивая, сколько правды я могу вынести.

— Ты задаешь очень опасные вопросы, Георгий Константинович. Предположим, я скажу, что некие… высокопоставленные товарищи… недовольны твоей стремительной карьерой и твоими идеями. Они видят в тебе угрозу своему положению. И, видимо, решили использовать старые, проверенные каналы, чтобы устранить угрозу. — Он усмехнулся. — Однако теперь эти каналы… пересыхают.

Я понял. Нарком внутренних дел не просто защищал меня. Он использовал покушения как предлог для зачистки своих политических оппонентов в армии и госаппарате. Я был для него одновременно и мишенью, и орудием.

— Значит, эта «охота» на меня закончена? — спросил я.

— На тебя? — Берия снова улыбнулся, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Дорогой Георгий Константинович… Это была не охота на тебя. Это была… разминка. Пристрелка. Настоящая охота только начинается. И на ней… — он наклонился вперед, и его шепот был отчетливо слышен в тишине комнаты, — … тебе предстоит стать не дичью, а охотником. У нас с тобою общий враг. Куда более опасный, чем японские самураи или белогвардейское старичье. И имя этого врага…

Нарком откинулся на спинку кресла, его лицо снова скрылось в тени, и только огонек папиросы ярко светил в полумраке.