На следующий день, проверяя ход инженерных работ, я снова увидел Зину, на этот раз на передовом перевязочном пункте. Она перевязывала раненого бойца, и ее голос, тихий и ровный, доносился из-за брезентовой стенки: «Держись, отец, сейчас все…». И боец, седой уже мужик, видать, сверхсрочнник, слушался ее, как дитя.

Когда она вышла, чтобы сменить воду, наши взгляды снова встретились. На этот раз Зина не опустила глаза, а лишь чуть кивнула, и в уголках ее губ дрогнула улыбка. Я кивнул в ответ и пошел дальше, чувствуя себя нелепо.

«Втягиваюсь в роль», — с раздражением подумал я. Но мысль о том, что в этой суровой военной реальности есть что-то простое и человеческое, почему-то не казалась лишней. Поздно вечером, когда в штабе стихла дневная суета, Воротников, подавая мне вечерние сводки, негромко сказал:

— Товарищ комдив, медсестра Зина спрашивала, помогла ли мазь?

Я посмотрел на свою руку. Ссадина действительно почти затянулась.

— Передай, что помогла. И… передай спасибо.

— Есть, — снова кивнул адъютант, и на его лице промелькнула тень одобрения.

Это было глупо. Неуместно. Но, черт побери, после целого дня, посвященного службе, этот маленькая, дурацкая баночка с мазью казался крупицей дома. Моего, оставшегося в далеком будущем. Я отогнал эти мысли. Впереди была война. А все остальное… все остальное могло подождать.

Прошло еще несколько дней. Наша «стройка» на северном участке подходила к концу. Дороги «лежневки» были готовы, скрытые подходы для техники оборудованы. Японцы на юге продолжали укрепляться, и разведка доносила, что они даже начали минирование перед своим фронтом — явный признак ожидания нашей атаки именно там.

Как-то раз, возвращаясь с инспекции новых артиллерийских позиций, я застал Зину в неожиданной обстановке. Она сидела на ящике из-под снарядов возле полевой кухни и… учила пожилого санитара читать. Мужику было около пятидесяти, а он, с красными от напряжения ушами, бубнил по слогам: «Ма-ма мы-ла ра-му». Зина терпеливо поправляла его, ее пальчик водил по потрепанному букварю.

Увидев меня, она снова вскочила, смутившись. Санитар и вовсе от испуга чуть не уронил книжку.

— Вольно, — сказал я, подходя ближе. — Учитесь?

— Учусь, товарищ комдив, — выпалил санитар. — Сестра Зина помогает. Я… я грамоту подтягиваю.

— Хорошее дело, — кивнул я. Взгляд мой упал на книгу. Старый букварь. — Тяжело дается?

— Нет, товарищ комдив! — санитар ответил с таким энтузиазмом, что было ясно — тяжело.

Я посмотрел на Зину. Она смотрела на своего ученика с теплотой и легкой гордостью.

— Молодец, сестра, — сказал я и, не зная, что добавить, пошел дальше.