— Вот и все и никакого бусидо, — тихо, больше для себя, пробормотал я, глядя на эту серую безликую массу вчерашних покорителей Азии.

Ортенберг щелкнул затвором своего фотоаппарата.

— Вдохновляющее зрелище, — пробормотал он. — И… жалкое.

— Противник и должен быть таким — жалким, — отозвался я. — По крайней мере — разгромленный противник.

Я прошелся вдоль строя пленных. Некоторые, увидев меня, пытались встать, но наши конвоиры окриками приказывали им оставаться на месте. В глазах некоторых из пленных читался животный страх. Запуганные пропагандой, солдатики, наверяка, ожидали расправы.

Один из японских офицеров, молодой лейтенант с перевязанной головой, сидел чуть в стороне. Он смотрел не на меня, а на Ортенберга, на его фотоаппарат. В его взгляде было не страха, а какое-то странное недоумение, будто он не мог понять, как это они, потомки самураев, оказались здесь, в пыли, под объективами чужих камер.

— Вы японский знаете? — спросил я Ортенберга.

— Немного, товарищ комдив.

— Спросите его, — кивнул я, — о чем он думает?

Ортенберг что-то сказал по-японски. Лейтенант медленно перевел на него взгляд, потом на меня. Ответил коротко, односложно.

— Говорит: «Мы проиграли», — перевел Ортенберг.

— Это и так понятно, — отмахнулся я. — Спросите, хочет ли он жить?

Новая фраза, произнесенная Ортенбергом, была более длинной. Лейтенант снова посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло. Он медленно, как бы с огромным усилием, кивнул.

— Вот и весь их бусидо, — проворчал я, возвращаясь к машине. — Когда приходит настоящий конец, все хотят жить. Все без исключения.

Ортенберг сел рядом, делая последние пометки в блокноте.

— Сильный материал получится. Без прикрас.

— Так и пишите, — сказал я, глядя в лобовое стекло на уходящую вдаль степь. — Пишите о том, как поражение ломает идеологические шаблоны. Как те, кто еще вчера кричали о непоколебимости самурайского духа, сидят в грязи и хотят жить.

Мы тронулись. В зеркале заднего вида медленно уплывала лощина с темными кучками пленных. Еще одна страница этой войны была перевернута. Кровавая, тяжелая, но необходимая. И я понимал, что впереди нас ждут еще многие такие страницы. До самой Берлинской.

КП 1-й армейской группы, 22 августа

Пыль, поднятая подъехавшим кортежем, еще не улеглась, когда в мою штабную землянку вошел командующий фронтовой группой командарм 2-го ранга Григорий Михайлович Штерн.

За ним следовали несколько командиров из его штаба, включая члена Военного совета дивизионного комиссара Бирюкова. Лицо Штерна было невозмутимым, но в глазах читалось недовольство.