— Господин фельдмаршал, — начальник штаба подошел с папкой. — Приказ из Ставки.

— Читайте.

—«Группе армий „Север“ продолжить наступление на Петербург. Задача уничтожить город в кратчайшие сроки. Любой ценой» .

— Любой ценой, — повторил фон Лееб. — Он снова повторяет это.

— Что ответить?

— Ничего, — сказал фельдмаршал. — Будем наступать.

Он опустил бинокль.

— Когда начнем?

— Завтра, на рассвете. Артподготовка — в пять ноль ноль.

— Хорошо, — буркнул фон Лееб и повернулся к начальнику штаба. — Передайте войскам, что фюрер ждет от них мужества и верности великому Рейху.

— Слушаюсь.

Начальник штаба вышел. Фельдмаршал остался один, глядя на север, туда, где за болотами и сырыми лесами затаился Петербург. Город, который должен был стать его триумфом, но теперь, при любом исходе сражения, обернется позором.

Фельмаршал не знал, что Ставка русских прекрасно осведомлена о его наступлении. Не подозревал, что русские готовятся встретить его не ослабленной обороной, а свежими дивизиями, не мог предугадать, что Балтийский флот, вышедший из Хельсинки, уже отбросил кригсмарине.

Передовая. 3 сентября 1941 года.

Мы подъехали к передовой затемно. Машину оставили в лесу — дальше только пешком, чтобы не привлекать внимание немецкой авиации. Грибник и Сироткин шли со мной, охрана рассредоточилась по сторонам. Лукин встретил меня на КП, у самого бруствера.

— Георгий Константинович, зачем вы в такую рань? Могли бы и позже.

— Мог, но не терпится, — ответил я.

Мы поднялись на наблюдательный пункт, представляющий собой тщательно замаскированную землянку в склоне холма. В щель я видел немецкие позиции с их траншеями, колючей проволокой и ДЗОТами. Где-то там засел и фон Бок, хотя не на передке, конечно.

— Все готово? — спросил я.

— Да.

— Хорошо, Михаил Федорович. Возвращайтесь на свой КП. Я здесь побуду.

— Георгий Константинович… — начал было командарм.

— Выполняйте.

Лукин ушел. Я стоял у стереотрубы, глядя на запад. Время тянулось медленно. Грибник курил в сторонке, охрана замерла у входа. Тишина была такая, что казалось слышно, как тикает механизм командирского хронометра, покуда в пять утра не ударила артиллерия.

Тысяча двести стволов обрушили огонь на немецкие позиции. Земля задрожала. Я смотрел, как заволоклись дымом вражеские траншеи. Одновременно с пушкарями, с воздуха обрушили боекомплект наши соколы.

— Хорошо бьют, — перекрикивая грохот, сказал Грибник.

— Молодцы, — ответил я. — Снаряды попусту не расходуют, знают, что не все немцы здесь окопались.

Артподготовка и бомбордировка длились сорок минут. Без двадцати шесть грохот стих. Пауза наступила внезапно, оглушительно. Только ветер шуршал желтеющей листвой да где-то далеко потрескивала горящая древесина.