— Будешь, — сказал я. — Главное — не спеши. Прицелься, подпусти поближе, бей наверняка. Как понял?

— Вас понял, товарищ генерал армии.

Я пошел дальше. Везде, куда ни глянь, кипела работа. Люди рыли, копали, ставили мины, таскали бревна для дотов. Кто-то пел — тихо, вполголоса, словно сам себе. Московские песни, заводские, рабочие.

Они пришли сюда прямо со станков, из институтских аудиторий, из театральных гримерок. И теперь они возводили оборонительные сооружения, которые должны были остановить врага.

К полудню я добрался до командного пункта 1-й дивизии Московского ополчения, расположенног в нескольких палатках под большим дубом. Здесь меня ждали командиры полков, начальник штаба, политработники.

— Садитесь, товарищи, — сказал я, усаживаясь на складной стул. — Докладывайте подробно.

Пронин развернул карту, принялся докладывать:

— Участок обороны дивизии — двенадцать километров по фронту, от деревни Полыковичи до села Княжицы. Правый фланг примыкает к позициям 19-го мехкорпуса, левый — к 13-й армии. Готовим три линии траншей полного профиля, противотанковый ров, минные поля, дзоты. К исходу тридцатого июля планируем закончить основные работы.

— А если немцы раньше полезут?

— Тогда будем драться на недостроенных укреплениях, — твердо ответил генерал-майор. — Люди готовы.

Я посмотрел на командиров полков.

— Товарищи, — сказал я. — Вы, наверное, знаете, какая обстановка на фронте. Гитлер собирает все силы, чтобы раздавить нас. Он бросит сюда танки, авиацию, пехоту. И мы должны выстоять. — Я обвел взглядом присутствующих. — Ваша дивизия — ополченская. Это значит, что за вашей спиной — Москва. Ваши семьи, ваши дома, ваши заводы, ваши театры, ваши институты. Если мы не выстоим здесь, враг придет туда. Поэтому каждый из вас должен сделать все, чтобы остановить его. И даже больше.

— Выстоим, товарищ командующий! — сказал один из командиров, молодой парень с нашивками лейтенанта. — Мы не отступим.

— Верю, — ответил я. — Однако мало не отступить. Надо научиться наступать, чтобы фрицы поняли, что с нами воевать — себе дороже… Работайте, товарищи. Я буду навещать вас. Если что нужно — докладывайте сразу, через штаб фронта. Снаряды, патроны, лопаты — все дадим. А вы дайте мне оборону, через которую враг не пройдет.

— Есть, товарищ командующий!

Берлин, гестапо, камера предварительного заключения. 27 июля 1941 года.

Отто Скорцени сидел на голом бетонном полу, прислонившись спиной к стене. Камера была маленькой, сырой, с единственной лампочкой под потолком, горевшей круглосуточно. Трое суток без допросов, без объяснений, без надежды.