— Выход только один, — бормотал фюрер. — Все наличные резервы бросить на восток. Любой ценой остановить русских. Любой!

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 25 июля 1941 года.

Когда мысли, вызванные сообщениями из Ставки улеглись, я вернулся к делам. Мехлис и Маландин были рядом, ожидая указаний. В блиндаже было тихо, раздавался только мерный гул генератора да приглушенные голоса связистов в соседнем отсеке.

— Значит так, товарищи, — начал я, водя карандашом по карте. — Япония — это прекрасно. Через два-три месяца мы получим подкрепление, которое поможет нам переломить ход кампании, но эти два-три месяца нам нужно продержаться. С теми силами, что есть сейчас.

— Георгий Константинович, — подал голос начальник штаба, — у нас теперь после разгрома Гудериана появилась оперативная пауза. Немцы не скоро сунутся.

— Не сунутся, — согласился я. — Только не потому, что не хотят. А потому что не с чем. Группа армий «Центр» потеряла 2-ю ударную танковую группу. Фон Боку потребуется минимум месяц, чтобы подтянуть резервы, восстановить снабжение, перегруппироваться. Однако месяц — это не вечность. — Я провел жирную линию по Днепру. — Вот наш главный рубеж. Днепр. Пока мы держим переправы и восточный берег, немцы не пойдут дальше. Минск, как я уже не раз говорил, придется оставить.

Маландин попытался возразить:

— А может все-таки попытаемся удержать, Георгий Константинович? Все-таки столица Белоруссии. Ее потеря будет иметь огромное политическое значение…

— Я знаю, — перебил его я. — Вот только если мы вцепимся в Минск сейчас, то угробим все оставшиеся войска. Город не удержать без мощной группировки. А мощной группировки у нас сейчас нет. Есть несколько армий, обескровленных предыдущими боями, которые нуждаются в отдыхе, перегруппировке и пополнении. — Я показал на карту, продолжая: — Смотрите. Минск — это мешок. Немцы могут обойти его с севера и юга, отрезать гарнизон, и тогда мы потеряем и город, и людей. А если мы отойдем на восточный берег Днепра, закрепимся там, создадим глубоко эшелонированную оборону — тогда Минск станет ловушкой для самих немцев. Они войдут в пустой город, растянут коммуникации, а мы будем бить по ним с флангов, с земли и воздуха, силами партизан.

Мехлис, до сих пор молчавший, подал голос:

— Георгий Константинович, я понимаю военную целесообразность, но что скажет Москва? Товарищ Сталин…

— Товарищу Сталину я доложу лично, — отрезал я. — Скажу, что Минск мы не сдаем, а оставляем по стратегическим соображениям. Что это не бегство, а маневр. Что через два месяца, когда подойдут сибиряки, мы вернемся в Минск и пойдем дальше на запад.