— Это переводить? — спросил поляк.

Кривцов долго молчал, потом сказал нехотя:

— Не надо. Он и так все понял… Пусть спит спокойно, подонок.

Заборовски перевел. Мюллер поднял голову, взглянул на Кривцова. В его глазах не было злобы, а только страх, вперемешку с пониманием собственной судьбы. Он вскочил и торопливо забормотал. Майор госбезопасности вопросительно посмотрел на переводчика.

— Ваш брат был солдатом, — принялся переводить тот. — Он умер как солдат. А главная привилегия солдата — умереть за свою страну.

— Ишь ты, гнида, — Кривцов покачал головой. — Про солдат он вспомнил… А какого хрена ваши солдаты делали в моей стране?.. Переведи!

Поляк выполнил приказ, затем перевел ответ бывшего шефа Гестапо. Тот заговорил что-то про долг офицера, про то, что он только выполнял приказы, что не полиция и не армия определяют политику, но чекист лишь отмахнулся и вышел. Заборовски сказал уже от себя:

— Ваши люди издеваются над моими соотечественниками уже три года, пан полицай. И вам придется ответить и за это.

С этими словами он тоже вышел. Мюллер остался один, не считая вернувшегося конвоира. Долго сидел неподвижно, глядя в темное окно. Потом лег, повернулся лицом к стене и закрыл глаза.

Поезд шел на восток. Группенфюрер не был настолько глуп, чтобы не понимать, что отвечать придется. Правда, он надеялся, что успеет выскочить из-под обломков рухнувшего Рейха и спрятаться на аргентинской вилле, купленной на подставное лицо. Не вышло.

А майор государственной безопасности Кривцов сидел в своем купе, прихлебывая чай, уже успевший остыть. Пить его не хотелось. Сейчас бы коньяку, да нельзя. Учует начальство в Москве, несдобровать.

— Прости меня, брат, — тихо сказал он. — Я должен был выдавить этой суке глаза. Да нельзя…

Он вышел в коридор, опустил раму окна. Закурил. Октябрьский ледяной ветер подхватил дым. За окном проплывали черные леса, редкие огни полустанков. Поезд неумолимо приближался к Москве, увозя двух фашистов, которым предстояло держать ответ.

Штаб Западного фронта, командный пункт у деревни Пентек. 19 октября 1941 года.

Темная осенняя ночь еще не отпускала землю, когда я поднялся на наблюдательный пункт, оборудованный на высотке в полутора километрах от переднего края. Деревья стояли голые, черные, ветер гнал по полю прошлогоднюю листву.

Западный горизонт подсвечивался разрывами. Это у Лодзи работала наша дальнобойная артиллерия. Судя по ответным вспышкам, немецкий гарнизон огрызался. Вряд ли его командир надеялся остановить стальной вал Западного фронта, разве что притормозить слегка.