— Куда? — спросил Войцеховский, побледнев.
— К командующему Западным фронтом. Он решит, что с вами делать.
— Это незаконно! Мы не воюем с Красной армией!
— А с немцами, значит, воюете? — Грибник усмехнулся. — Стреляя им в спину, когда они сдаются? Разве это достойно польского офицера?
Войцеховский опустил голову. Его людей уже обыскивали бойцы из группы подхорунжего. Обысканных они отводили в сторону, укладывали лицом вниз. Несколько боевиков попытались удрать, однако напоролись на людей Збышека.
Одних останавливали предупредительными выстрелами под ноги. Других ловили и приводили в чувство истинно пролетарским способом, расцветив лица панов офицеров фингалами под глазом. Грибник сказал к подошедшему Збышеку:
— Уведите. Думаю, вы, польские коммунисты, сами разберетесь, кто из них враг, а кто просто запутавшийся.
— Пан Ковальский, — Збышек замялся. — Многие у нас спрашивают, что им делать дальше, после того, как вы выбьете немцев? Воевать с вами они не хотят, но и стать предателями Польши не хотят тоже.
— Скажите им, что Красная армия пришла не воевать с поляками. Мы пришли освободить Польшу от Гитлера. После войны пусть сами поляки решают, как жить, но сейчас у нас общий враг. И мы должны бить его вместе.
Збышек кивнул и отошел к своим. Майор госбезопасности посмотрел на часы. До истечения трех часов, данных Блюментритту, оставалось тридцать минут. Стрельба в городе почти утихла.
Изредка раздавались одиночные выстрелы. Видимо, это бойцы польского Сопротивления, придерживающиеся левых политических взглядов, добивали самых упорных националистов, не пожелавших сдаваться.
— Ну что, капитан Войцеховский, готовы объяснить командующему фронта, освободившего уже не только Варшаву, но и несколько других польских городов, почему вы попытались сорвать сдачу немецкого гарнизона?
— А ведь я тебя знаю, пан Грибник!
Глава 17
На восточной окраине Варшавы, там, где разбитые взрывами мин и снарядов городские мостовые переходили в шоссейную дорогу, ведущую к Праге, появились первые колонны сдающихся немцев. Они шагали с поднятыми руками и белыми флагами на палках и тростях.
Впереди шли офицеры. Многие из них были без фуражек, с пустыми кобурами на ремнях. За ними топали усталые, небритые, с красными от кирпичной пыли и пороховых газов глазами, солдаты. На некоторых даже шинелей не было.
Раненых везли на грузовиках и повозках, или несли на самодельных носилках из плащ-палаток. Этих, конвоирующие пленных, красноармейцы сразу заворачивали к палаткам развернутого здесь же медсанбата.
Я стоял на возвышенности, в окружении штабных командиров с Маландиным во главе. За моей спиной замерли в ожидании командующие армиями и командиры дивизий, принимающих капитуляцию противника.