Репродуктор замолк.
— Товарищ командующий, — осторожно спросила девушка, — вы не рады?
— Рад, — ответил я, — но праздновать победу пока рано. Немцы еще могут перегруппироваться и устроить нам веселую жизнь.
Я подошел к окну. На площади Ленина уже собрались толпы горожан. Все слушали Левитана, задрав голову к репродукторам, установленным на столбах. А когда сообщение Совинформбюро было законченно, минчане закричали 'Ура! и бросились обниматься.
— Вызови ко мне Грибника, — сказал я.
Через десять минут майор госбезопасности вошел в кабинет. Уставший, с красными глазами, но бодрый. Было видно, что он тоже слушал сообщение Москвы и при всей своей сдержанности не мог скрыть радости.
— Георгий Константинович, вызывали?
— Вызывал, — откликнулся я. — Сколько у нас пленных под Брестом?
— Тридцать одна тысяча рядовых и унтер-офицеров. Плюс три тысячи офицеров. Плюс два генерала.
— Много.
— Много, — согласился Грибник. — Мест в лагерях не хватает. Кормить нечем.
— Кормить придется, — сказал я. — Я вот что задумал… Хочу устроить парад.
— Парад? — удивился начальник особого оперативного отдела. — В честь чего?
— Не в честь, а для… Для позора врага.
— Так что же это будет за парад, Георгий Константинович?
— Парад военнопленных, — ответил я. — Проведем их здесь, по Минску. По главным улицам. Чтобы народ видел, кого мы разбили.
— Хм… — Грибник запнулся. — Это необычно.
— Необычно, но правильно, — сказал я.
— А Ставка разрешит?
— Почему бы и нет. Это будет не только наглядная пропаганда наших военных успехов. Пригласим корреспондентов, наших и иностранных, пусть сообщат всему миру, что гитлеровские полчища можно и нужно бить.
— Этот вопрос нужно тщательно проработать.
— Разумеется. Жду ваших предложений.
— А можно — мне? — вдруг пискнула Зиночка.
Мы с майором госбезопасности одновременно повернулись к ней.
— Что именно? — осведомился я.
— Внести предложение.
Глава 4
Мы с Грибником переглянулись. Зиночка — машинистка из штаба, которую я взял себе в секретари, девушка лет двадцати, тихая, незаметная, всегда сидела в углу за своей машинкой и никогда не вмешивалась в разговоры старших. А тут — надо же.
— Вносите, Зинаида… — благожелательно кивнул я.
— Петровна, — подсказала она. — Зинаида Петровна.
— Вносите, Зинаида Петровна.
Она встала, одернула гимнастерку — новую, выданную в минском военторге, как только работа его, как и других городских учреждений, гражданских и военных, возобновилась в городе, — и заговорила, сначала робко, потом все уверенней:
— Товарищ командующий, я вот что подумала. Немцы по улицам пойдут. Тысячи. Сапоги у них грязные, шинели пыльные. Да и вши у них, наверняка… А город у нас чистый, несмотря на разруху, люди стараются, моют, убирают. Нельзя ли после парада… ну, чтобы всю эту грязь… смыть?