Адмирал, совесть которого была относительно чиста, вскоре провалился в сон. Группенфюрер, не привыкший, чтобы с ним обращались как с заключенным, не мог уснуть. Он пытался осмыслить свое положение и выстроить линию дальнейшего поведения.
В полночь в дверь купе пару раз грохнули кулаком. Конвоир, находившийся в купе, осведомился кто стучит, и услышав ответ, отворил дверь. На пороге стоял майор госбезопасности Кривцов. За ним маячил поляк-переводчик, знающий немецкий.
— Выйди! — велел конвоиру представитель Берии.
Когда тот вышел, Кривцов знаком позвал в купе Заборовски и запер дверь.
— Скажи этому, что я хочу задать ему пару вопросов. Не по службе.
Глава 22
— А по душе, — добавил майор госбезопасности.
Заборовски кивнул, и перевел Мюллеру. Шеф Гестапо, теперь уже бывший, который успел вымыться и переодеться в чистое белье — простую белую рубаху и такие же кальсоны, непривычные, грубоватые, пахнувшие нафталином — остался неподвижен.
Его пиджак и брюки висели на вешалке у двери. Их Мюллер надеть не успел и потому казался сейчас старше возрастом и меньше ростом. С виду, обыкновенный жалкий мужичонка. Однако его, воспаленные глазки, по-прежнему, злобно сверлили собеседника.
— По поводу чего? — спросил Мюллер по-немецки.
Выслушав переводчика, майор государственной безопасности уселся напротив, положил кожаные перчатки на колени. Несколько долгих минут он, не мигая, смотрел на Мюллера, пока тот не начал обеспокоенно ерзать.
— Да о многом бы я хотел тебя спросить, фриц, — сказал он наконец. — Жаль приказ не позволяет… Моего брата, капитана госбезопасности Игоря Кривцова, твои палачи взяли в июне под Брестом. Он был военным разведчиком. Попал в окружение, был ранен, потерял сознание. Очнулся в подвале Гестапо.
Заборовски переводил слово в слово. Повернув голову к нему, бывший шеф Гестапо выслушивал поляка и мелко-мелко кивал, словно у него появился нервный тик. Видимо, начал понимать, для чего начальник русского конвоя пришел к нему в купе.
— Его пытали три недели, — продолжал Кривцов, не повышая голоса. — Потом расстреляли. Где похоронили, я не знаю.
Мюллер молчал. Только желваки играли на скулах. Этот чекист мог застрелить его даже рискуя попасть под трибунал. Кому тогда он, взятый в плен начальник тайной полиции Германской империи будет тогда жаловаться? Господу Богу?
— Не ссы, фриц, — усмехнулся майор госбезопасности. — Я не буду тебя убивать. Понимаю, что такая жалкая крыса, как-то, может помочь органам, но если тебя приговорят к расстрелу, я попрошу, чтобы мне разрешили сделать это лично.