Нет, не смеется вроде. По-моему, она вообще не вникла, что я только что смеялся надней . Усиленно думает над чем-то. Продолжает так же за чистую монету принимать мои намеки. Только повеселела немного. Поела хоть. Вон, руки больше не дрожат. А у меня секунду назад чуть дрожать не начали. Черт, отлегло аж. Так, пора с этим кончать. Я эту тупую игру затеял, мне и разруливать. Хоть и нравится управлять ходом событий.

Но Оксанка – существо мало предсказуемое. Очевидно, теперь в ее труднопонимаемой голове возникло решение, что управлять ходом этих самых событий будет она. Потому что внезапно она – ну очень уж демонстративно – смотрит на часы, потом тыкает в БлэкБерри и палит:

- Слушай, мы с тобой тут уже два часа сидим, а мне в офис пора.

Хочет подозвать официанта - ну конечно, еще заплатить за себя сама собирается, как любая уважающая себя эмансипированная зараза. Да, тут же все равны. И условно зарабатывают одинаково. Я к этому привык, и это давно не кажется мне странным, но в случае Оксанки я решаю, что лучше удавлюсь.

Откинувшись назад, говорю:

- Что ты, я тебя угощаю. Ради нашей встречи.

- Спасибо. Очень мило с твоей стороны. В следующий раз – я, - доброжелательно так, по-дружески, без тени подкола, ну не сучка ли.

Недовольно сверлю ее взглядом, наблюдаю, как она поднимается из-за столика и даже не поднимаюсь вместе с ней. Иди-ка ты. Иди-ка в театр и играй там, посылаю ее мысленно.

- Ну ладно, было очень приятно встретиться и поболтать с тобой. Как-нибудь обязательно повторим, - все та же милая улыбка.

Вот только я не улыбаюсь ни хрена. Не отвечаю на ее прощание. Смотрю на нее исподлобья, пристально, мрачно. А она это видит и все отлично понимает, и ее поведение из-за этого вызывающе-наиграно. Нормальная баба уже давно прекратила бы валять дурочку, да не начинала бы даже. А эта – гляди-ка, до последнего гнет. До конца. Упрямая.

Когда она выходит уже, мне остается только пыхтеть да головой качать. Я быстро расплачиваюсь и ломлю за ней. Должна же хоть у одного из нас быть хоть капля здравого смысла, а то следующий ее заскок уведет ее от меня куда-нибудь на Луну.

На улице я вижу ее спину, она уже села на свой велик и трогается с места. Уедет же сейчас, коза.

- Оксана, - зову ее настойчиво, укоризненно. – Ну Оксана. Ну посмотри на меня. Повернись ко мне, ну...

Она резко вздрагивает, поворачиваясь на ходу. У меня мгновенно все внутри переворачивается, когда вижу слезы у нее на глазах. А голос мой застал ее врасплох, руль в ее руках дергается, велосипед соскальзывает с бордюра, и она теряет равновесие. Как быстро я ни подскакиваю к ней, все же не успеваю поймать, и она грохается на землю, вместе с ней, на нее - велосипед. К нам сразу подскакивают какие-то прохожие, предлагая помощь, но я орудую сам, тем самым четко всех разгоняя. Да уж. Сам заварил, сам расхлебывай.